По страницам романа Михаила Гуськова

«Дочка людоеда или приключения Недобежкина»


 

Недобежкин, как все советские историки, путал многие факты не только истории, но и географии. Вот и сейчас он спутал Поклонную гору, с которой Наполеон любовался Москвой, с Воробьевыми горами. Это и не удивительно, учитывая, сколько раз за последнее столетие меняли столичные объекты свои географические названия, так, например, Воробьевы горы были переименованы в Ленинские, а скоро, по-видимому, опять будут названы Воробьевыми.

Недобежкин не случайно решил податься на Ленинские горы. Во-первых, это самое высокое место города, а во-вторых, здесь земля как бы вздыбливается и, разломившись на две части, страдает и мучается от своей раздвоенности. Эти процессы внутри земли как нельзя лучше подходили к теперешнему настроению аспиранта.

И последнее – воронки. Да, да, прогуливаясь по улице с зонтиком или с любимой собачкой, собираясь долго жить, вы в одно прекрасное утро очень даже запросто можете провалиться под землю. Особенно это грозит женщинам, потому что многие из них перестали следить за своим весом и, кроме того, излишне отягащают себя хозяйственными сумками с продуктами, поэтому хрупкая оболочка Земли, подточенная изнутри постоянными сейсмическими процессами, в любой момент может подломиться под такими забывшими об осторожности гражданками.

– Посмотрите, товарищи, – женщина-экскурсовод в платье с развевающимися на плечах крылышками вдохновенно указывала большой группе приезжих на культурные объекты вдали, – вот, рядом с отчетливыми башнями Кремля, которые служат прекрасным ориентиром, вам видна стеклянная, блещущая на солнце, хрустальная купольная крыша главной московской достопримечательности. Вы, конечно, узнали? Это ГУМ, построенный в новорусском стиле.

Недобежкин, следуя указаниям экскурсовода, силился разглядеть хрустальный купол ГУМа.

– А теперь, чуть левее, вы видите четверку вздыбленных коней работы скульптора Клодта на здании Большого театра, – значит, рядом вторая главнейшая достопримечательность столицы – магазин ЦУМ, выдающееся сооружение в псевдоготическом стиле.

Расширенные глаза экскурсантов вглядывались вдаль. При упоминании слова «ЦУМ», послышался гул восторгов.

– И, наконец, здание в стиле модерн, прямо за зданием ЦУМа. Та же хрустальная крыша, что над ГУМом, только поменьше; само название сооружения связывает пас с эпохой преобразований, начатых Петром Первым, – вы видите перед собой знаменитый Петровский пассаж.

Недобежкин готов был поклясться, что на мгновение и сам разглядел это здание с высоты птичьего полета. Послышались одобрительные возгласы.

– Видим, видим!

– Где, где, мама, где Петровский пассаж? – хныкал одетый во все новенькое ребенок дошкольного возраста. – А где ЦУМ, где ЦУМ?

– Да вон же, вон, фу, какой глупый. Ты еще маленький, вот вырастешь, увидишь.

А взрослые прекрасно видели разбросанные в разных концах Москвы и «Ванду», и «Польскую моду», и магазин «Белград», на которые указывала женщина-экскурсовод. Недобежкин, сильно засомневавшийся в состоянии своего зрения, решил непременно в понедельник же сходить к окулисту и проверить, не развилась ли у него близорукость. Во всяком случае, зрение у молодого ученого оказалось не таким зорким, как у экскурсовода и гостей столицы.

Как вообще вхожие отличаются от невхожих, избранные от неизбранных, так и обилеченные сильно отличались от безбилетников.

Вообще, все люди, сколько их ни есть на нашем несущемся во Вселенной шаре, делятся на две категории: на имущих и неимущих, а имущие еще подразделяются на тех, у кого больше, и на тех, у кого меньше; имущие в одном отношении могут оказаться неимущими в другом отношении. Неимущий по части денег может оказаться имущим по части долгов. Вообще неимущих в природе не существует, даже покойник всегда что-то имеет: скажем, продолжает иметь много родственников, например, сожалеющих, что он не оставил им наследства, или, наоборот, радующихся, что благородными поступками умерший оставил по себе прекрасную память.

В следующей шестерке наконец-то появилась пара номер тринадцать, которую так ждал Недобежкин. Полились звуки вальса, и здесь произошло что-то очень странное. Пара номер тринадцать заскользила в вальсе, а пять других так и остались стоять на месте, словно не слышали музыки. Пришлось давать вальс сначала. Пары закружились в танце, но необыкновенная заминка, произошедшая вначале, заставила замереть публику и впиться глазами в арену. Вторые шесть пар танцевали гораздо элегантнее, чем предыдущие. Во-первых, они образовали как бы единый ансамбль, в котором солировали Завидчая с Раздрогиным, во-вторых, в их движениях наблюдалась удивительная слаженность движений.

Варенька Повалихина сидела перед окном и смотрела на бульвар. Ей о многом надо было подумать. В руке она держала пару сережек со шпинелями.

– Ну, и куда я появлюсь в таких серьгах? На институт ский вечер?! Мама говорит, раньше в университете каждый вечер устраивали танцы, танцевали вальс, твист, чарльстон. В бриллиантах танцевать чарльстон? – Варенька презритель но наморщила носик. – Под тяжелый рок трясти этими серь гами? Нет выхода! – Она, как Наполеон на острове Святой Елены, заметалась по комнате, чувствуя себя птицей в клет ке. – Нужен миллионер, настоящий миллионер из Италии, из Америки, из Испании, может быть. И вот, на балу: они и я в этих драгоценностях.

– Ну что такое подпольный миллионер в СССР?! Я хочу наслаждаться богатством открыто, чтобы мне все завидовали и восхищались мной! Я хочу не папины яхты, а настоящие, на Мальдивах, в Ницце, хочу легкой, веселой жизни.

Марья Васильевна вовсе не пришла в ужас от таких легкомысленных заявлений.

– Но ведь ты бы была эксплуататоршей! Чтобы ты могла веселиться, на тебя в поте лица должно было бы трудиться много-много таких же хорошеньких девочек, как ты, и таких милых мамочек, как я, и таких добрых дядюшек, как наш папа. Тебе не жалко себя и нас?

– Жалко! Но что же делать, мама?! Если есть на свете миллионеры, то почему бы мне не попытать счастья?

– Цели должны быть великие! Девочка моя, ты выйдешь замуж за миллионера! – воскликнула злая волшебница минуту спустя.

– Надо только выяснить, откуда у Аркадия драгоценности, правильно я мыслю, мамочка?

– Правильно! Но папа боится, что здесь какой-то криминал.

Варя осеклась.

– Разве они ему достались не по наследству?

– Конечно, нет, – все очень понятно объяснила мама. – Те, кому драгоценности достались по наследству, получают по наследству способность беречь свое наследство: они прячут его, берегут, замуровывают в стены, в косяки, в подполы. Они учатся у своих родителей трястись над своими богатствами. Нет, у Недобежкина это не родительские сокровища. Думаю, что он лазил по чердакам и там нашел чужую кубышку, и претяжелую, Варенька, если даже тебе из уязвленного самолюбия отвалил бант н пару серег. Ты еще подумай, – сказала мама, – а я пойду на кухню помешаю борщ.

ГРОМ – это была общественная организация «Гонимых работников органов милиции», которой руководил Дюков и которая, помимо его главной Идеи, также была его любимым детищем.

Надо сказать, что с тех пор, как у Дюкова появилась эта Идея, все, что ее не касалось, стало удаваться ему просто и легко. А она заключалась в том, что обычная бельевая веревка гораздо удобнее наручников, н он многократно доказал это себе и всей московской милиции, но против этой идеи восстало начальство.

Наука доказала: не может быть стопроцентной раскрываемости преступлений. Семьдесят три, максимум семьдесят четыре и три десятых процента. Ну, еще одну десятую давала кафедра криминологии Харьковского высшего училища, но не больше. А тут сто процентов. Как можно било держать в органах такого врага науки? Его бы давно уволили, если бы не замначальника Главного управления Лев Михайлович Иващенко, с которым они когда-то вместе закончили одно училище. Но Лев Михайлович уже был генерал-майор, тогда как Михаил Павлович – всего только майор.

Дюков был страшно недоволен собой. Как все много претерпевшие от властей за свое свободомыслие и отчаявшиеся доказать истину, он сверял свои поступки с оценкой грядущих поколении или апеллировал к прошлому, а именно: к отцу или дедушке с маминой стороны, о котором он не упоминал не только в анкете, но даже не рассказывал никому из близких, кроме жены. Дедушка с маминой стороны у него был квартальным надзирателем, попросту говоря, полицейским, то есть жутко реакционным типом, и если бы это открылось, то начальству сразу бы стало ясно, откуда в Дюкове этот душок ретроградства и неприязнь к прогрессу. Даже фотографию, где дедушка стоял в лихих усах и с шашкой на боку, которую мама сохраняла всю жизнь, пряча в старом белье, Дюков после ее смерти, обливаясь слезами, сжег во имя Идеи, чтобы при случае никто не мог обвинить его в дурном идеологическом влиянии фотографии этого дедушки. Всю свою жизнь отныне он посвящал задержанию преступников с применением «техники веревки». Дома, объясняя жене новый узел, с помощью которого и ребенок мог бы повязать огромного детину, он упрямо приговаривал:

– Ничего, ничего, потерпи, Вера! Наше дело правое – мы победим!

– Ничего, ничего. Наше дело правое – мы победим! – хмурился участковый, поддевая кобуру на пояс под пиджак и аккуратно расправляя по телу несколько заветных веревочек. Он даже медальку отца, выдернув из муарового банта, повесил вместо крестика на шею, потому что там была надпись «За победу над Германией!» и «Наше дело правое – мы победим!». Дюкоп знал, что он победит.

Офицеры флота, молодые люди, девушки и старушки заваливали новую звезду классического бального танца букетами цветов. И в этот торжественный момент, когда должно было произойти официальное награждение победителей и председатель жюри Джордано Мокроусов подходил с фарфоровым самоваром к Завидчей, невесть откуда взявшийся бульдог выскочил на паркет, пересек его под визг публики и в страшном прыжке бросился на победительницу. Фарфоровый самовар выпал из рук Джордано Мокроусова и разбился вдребезги.

Крак! – бульдог несколько раз дернул за подол, увернувшись от пинков Артура, и сдернул с Завидчей платье. Все бинокли засверкали линзами, а фотоаппараты – вспышками. Завидчая оказалась совершенно голой, а пес вскачь понесся с освещенного паркета под ширмы, прошмыгнул в служебную часть здания, волоча за собой сверкающее блестками платье, и в темноте прошмыгнул за кулисы. За ним бросилась куча народа.

 

Завидчая, как только бульдог перестал угрожать непосредственно ее жизни, снова выпрямилась, секунду помедлила, презрительно оглядев зрительный зал, и с достоинством зашагала с паркета за кулисы, причем все прожектора еще яростней начали пожирать ее своими лучами.

Артур, догнав Элеонору, пытался накинуть на нее свой фрак, но она сердито сбросила его со своих роскошных плеч, а когда он повторил свою попытку, остановилась и ни за что ни про что залепила ему звонкую пощечину, после чего гордо скрылась за кулисами.

Этот момент запечатлен на десятках цветных и черно-белых фотографий. Кто желает, может спросить эти фотографии у своих знакомых фотографов, бывших на том конкурсе.

В ночной тишине, которая наконец-то установилась за окном, Аркадий Михаилович стал раскладывать на столе свои сокровища, сердце его сладко замирало. Он взял перво-наперво золотые, похожие на слегка сплюснутую луковицу, часы на рубиновом шатлене. Конечно, он еще не знал, что такая цепочка из рубинов и бриллиантов называется шатленом, но именно так она и называлась.

Блеск рубинов притягивал взгляд, словно человеческий взор.

«Сколько такие часики могут стоить? Интересно, дадут за них «мерседес»? А может быть, даже и не один?»

Много «мерседесов» дали бы за один такие часики, потому что это были часики с настоящими кроваво-красными цейлонскими рубинами, оправленными в крупные бриллианты, но кроме того, вещь эта была не совсем забытая, так как это были любимые часы Людовика XV, которые вместе еще с одними часами из его коллекции тоже сейчас находились в чемодане Недобежкина. Эти часы бесследно исчезли из поля зрения владельцев крупнейших ювелирных коллекций еще во время Великой французской революции и пот вдруг внезапно появились в таком совершенно несозданном для королевских драгоценностей месте, каким являлась квартира номер девяносто один дома 7/9 по Палихе.

Злой волшебник Андрей Андреевич встал в шесть часов утра и напился чаю с сухариками.

Еще вчера Андрею Андреевичу казалось, что его положение в мире незыблемо. У него хорошая должность – раз, две яхты – два, русская баня – три, две дачи: его дача и дача жены, наконец, такая умная и красивая жена. Квартира из четырех комнат в самом центре, само собой разумеется, машина. А самое главное – друзья!

Еще вчера Повалихин знал, что он один из столпов общества.

Я ведь шаман. Натуральный шаман, – бормотал про себя Повалихин. – Бью, как в бубен, в две свои яхты, парю в баньке своих дружков, поливаю кирпичи пивом да квасом.

А за это они дают мне право катать их на яхтах и служить у них банщиком, это помимо основной специальности. Даже и не шаман, какой я шаман? Шаман – Петька Деревянкин из Цековского отдела пропаганды, а я шкипер и по совместительству банщик, ну и если кого «съесть» надо… Должности мои – это для отвода глаз, а в основном, чтоб никто не догадался. Нет, конечно, только свистни, от желающих им спины веником хлестать да с проститутками на яхтах катать отбою не будет. Но, тем не менее, это не отрицает факта, что я банщик.

Что-то они все о рыночных отношениях с Костей Яковлевым судачат, пока я пивком парку им поддаю, о приватизации. Конечно, я не пропаду и без бани, и без яхты, всегда нужны будут специалисты, которые умеют «подсиживать» и «съедать» других людей, но с возрастом хочется иметь стабильное положение. Раньше это была должность. «Съел» того, кто на ней сидел до тебя, а потом «ешь» претендентов и наслаждайся жизнью. А теперь какой-то ветерок подул, какие-то начинания пошли в верхах. Стоп, стоп! Ну, как в самом деле приватизировать начнут, а у меня всего-то капитала две яхты да баня, а за них-то сколько мне отвалят – «веник да шапку денег».

И вот теперь он удивлялся, насколько он, считавший себя матерым человечищем, яхтсменом, столпом общества, крутым мужиком, был глуп и слеп. Он, загипнотизированный дедушкой-банщиком и папой-яхтсменом, проспал эпоху периода первоначального накопления. Он копил воздух, разговоры, отношения, мнения, а другие копили бриллианты, цепочки, мебелишку, антиквариат, иконы древних русских мастеров и картины иностранных художников. Вот даже Недобежкин, у которого ни папа, ни дедушка не были ни банщиками, ни массажистами, ни лодочниками – одним словом, не числились ни в какой номенклатуре, сорит драгоценностями. Тогда что говорить о тех, кто хапал, что плохо лежит, да особенно кто по номенклатуре числился по ведомству охраны, кто сторожил, берег, контролировал, разрешал или запрещал, сколько же у них-то собрано этих бриллиантовых бантиков со шпинелями?

Андрей Андреевич схватился за голову.

Пир в «Русской избе».

Кавалькада из двух шикарных иномарок, «Чаек» и «Волг» неслась по Рублевскому шоссе к Ильинскому. В головном лимузине, отделившись от шофера звуконепроницаемой перегородкой, сидели двое — Элеонора и Аркадий.

Тот, кто не провел хотя бы несколько часов своей жизни пируя с подругой сердца, или с милым дружком, или просто с друзьями в бревенчатых горницах «Русской избы», — можно сказать, родился для тяжелой доли, для мытарств и мук. Я знаю, что это за человек — работает он много, а получает мало. Здоровье у него неважное, а судьба несчастливая. Если это женщина, то она глупа и некрасива, а если это мужчина он слаб телом, и беден. И нет у них друзей, которые бы могли спасти их от нелегкой доли. В жаркий летний день их не остудит, а в студеный зимний вечер не согреет бревенчатый уют «Русской избы».

Они прилетели на Садово-Кудринскую улицу, где по соседству с квартирой Булгакова в башенке дома номер двадцать четыре помешалась квартира Агафьи, а точнее сказать, был один из гаражей для ее ступ.

Через люк в крыше по деревянной лестнице вдоль стены они спустились в круглую комнатку с видом на шумное Садовое кольцо.

— Как же ты, бабушка, живешь в таком грохоте? — удивилась Варя.

— Притерпелась ко всему, доченька, хоть и нервы никудышные стали, а запросы теперь скромные.

Варя оглядела комнату, в которой были смешаны предметы роскошной обстановки и нищенского быта, вещи древние и почти совсем новые. В центре комнаты, между двумя окнами, стоял огромный диван по моде тридцатых годов, с полочкой, на которой на вязаных салфетках стояли костяные слоники и шкатулки, осыпанные мелкими ракушками. Варя взяла одну из них и прочитала над пейзажем с пальмами и лунной дорожкой через море: «Крым, 1951 год».

— Незабываемый август был, Варенька! — Агафья, появившись с золотым самоварчиком в виде петуха, мечтательно закатила глаза, блеснув клыками.

— Да, это мой муж. Очень хороший человек, принципиальный, непьющий, политически грамотный. Старший советник юстиции. Да вон он на фотографии! И я рядом. — Агафья снова скрылась за ширмами.

— Бабушка, а кто это за пулеметом на тачанке сидит в папахе?

Из-за ширмы раздался молодой голос.

— Да ты что, Варька, не узнала? Это же я. Меня хлебом не корми, только дай из пулемета пострелять. Я знаешь, какая меткая, я в гражданскую четыре ордена за пулемет получила: один от генерала Врангеля, другой, «За храбрость», от Булак-Балаховича, а два, «Красного знамени», от Буденного. Вон там приколоты, в другом простенке.

Варя, недоумевая, как можно получить за одну войну сразу ордена двух, враждующих сторон, подошла к указанному простенку, и у нее запестрело в глазах. Орденов у Агафьи было больше, чем у Брежнева, и они тоже все были разные: были старинные кресты со звездами, были и совсем новые, но сильнее всего потрясло девушку то, что рядом со звездой Героя Советского Союза красовался Большой Рыцарский Крест и дубовые листья.

Варька ахнула:

— Агафья Ермолаевна, вы что же, фашисткой были?

— Нет, внученька, я в политику не вмешиваюсь, а в люфтваффе была. Я же говорю, очень люблю из пулемета пострелять, особенно на лету. Пулемет — это ювелирная работа. То одним поможешь, то другим. Я жестокая и жалостливая, Варя. Как увидела, что немцев бить стали, на «мессершмитт» пересела, а до этого, почитай, всю войну то на «Ишачке», то на «Лавочкине» пролетала. Бомбить — нет, бомбежкой я не занималась, не люблю топорной работы. У меня и удостоверение ветеранское имеется. Я вообще инвалид войны второй группы, у меня четыре ранения — три тяжелых и одно легкое. Только кто сейчас с нами, ветеранами, считается? Вон, я на очереди стою на новую квартиру, все без толку.

И вот, наконец, из-за показалась высокая огненноволосая дама лет тридцати с ослепительно гладкой кожей золотистого оттенка.

— Так я тебе больше нравлюсь?! — спросила Агафья, читая восхищение в Вариных глазах. Давай чай пить. Я тебя научу, что делать, чтобы Недобежкина спасти. Только запомни, я не всесильная. Научить научу, а дальше все от твоей ловкости и смелости будет зависеть. Ошибешься — я же вас на тот свет и отправлю. Договорились? Кстати, можешь звать меня Агой.

Шри-Ланка – остров блаженства.

Отдыхающие в отеле «Тангерин-бич», в двадцати пяти милях от Коломбо, никогда не забудут своего отдыха. На следующий год все из них любой ценой постараются снова попасть ка Шри-Ланку и будут ужасно разочарованы.

Их не охватит вновь восторженное предчувствие необыкновенной удачи. По-прежнему ароматный воздух будет ласкать лишь ноздри, но не душу Любовники, поклявшиеся встретиться на будущий год где-нибудь на песчаном рифе Берувела-бич или в самом дорогом отеле «Бентото» и весь год предвкушавшие встречу, окажутся раздосадованными друг другом. «Какой пошлый сноб! И об этом человеке я могла мечтать целый год?!» — подумает она в первый же вечер. «Жеманная, бездушная кокетка! — подумает он на следующее утро. — И ради этой женщины я порвал с Мари!»

Поэт, который захочет вновь привезти из Шри-Ланки поэму, за которую всю зиму в Париже друзья превозносили его как нового Рембо, привезет лишь пару вымученных стихотворений, а композитор, которого Цейлон вдохновил на оперу, о котором «Нью-Йорк Таймс» в разделе искусства отозвалась как о «Моцарте нашего времени», на следующий год разочарованно заметит, что скорее всего новый Моцарт оказался лишь Сальери, настолько бескрыл его концерт, которым он ужаснул меломанов музыкальней столицы США в этом сезоне.

У каждого начинало радостно биться сердце, все чувствовали: счастье рядом или вот оно – бери!

Михаил Павлович Гуськов любезно разрешил опубликовать отрывки из своего романа