Элитность начитанности. Пётр Иванов. La dame de Paris (отрывок)


 

Шедевр Парижа. В один из своих прежних приездов в Париж, ещё до войны, я сделал некоторое для себя открытие. Я увидел и понял высшее произведение искусства Парижа. Драгоценный плод творческого парижского духа – дама.

Не так-то легко встретить и узнать шедевр искусства в блистательном городе, подавляющем разнообразием встреч и красок. Ведь тонкое произведение искусства никогда не кричит: оно как бы всегда запрятано в самом дальнем углу огромных музеев, и нужен поистине глаз знатока, чтобы увидеть его издалека и признать.

Две встречи остались у меня в памяти из этого прежнего времени – две дамы, сначала показавшиеся мне совершенной загадкой: я не мог понять, откуда волнение, которое они вызывали. При виде их, помимо внешнего впечатления, являлось ещё какое-то острое внутреннее чувство – восхищение, восторг, необычайное изумление. Потом я вспомнил и сравнил это впечатление с тем чувством, которое рождает в зрителе истинное и многоценное произведение искусства. Любовь особого рода.

Дама в чёрном. Что отличало первую даму, которую я встретил, чем она привлекла моё внимание? Лицом? Нет, её лицо было общее лицо всех не некрасивых парижанок. В её облике не было ничего духовного, что привлекает к себе сердца, ничего доброго, никакого внутреннего горения, ни даже волшебства прирождённого женского очарования. Однако именно сердце начинало усиленно биться при виде её, при сознании, что она здесь. Я сидел невдалеке от неё в вагоне первого класса метрополитена, мчавшегося к порту Дофин. Она была не одна, её провожал элегантный молодой человек, видимо, они возвращались с любовного свидания. Она тотчас заметила моё внимание, хотя я тщательно скрывал его. И когда, выйдя на авеню Булонского Леса, она простилась со своим спутником и направилась к одной из тихих, изысканных улиц этой местности, я сделал несколько бесцельных шагов вслед за ней, как бы стараясь продлить и угадать непонятное чувство, которое она вызывала. Но тотчас остановился. Чуть склонившись влево, одним глазом она следила за мной, провожавшим её полувосхищённым взглядом, - моё внимание доставляло ей удовольствие. Я долго не задумывался над этим странным явлением. Впечатления быстро летели через меня в очаровательном городе, и она скоро исчезла из вида. Однако в памяти продолжал жить оттенок восхищения – и это восхищение касалось того соотношения, в каком дама находилась к своему наряду. Представлялось нечто движущееся, живое – наряд, и в нём дама. Например, я не мог представить себе даму без шляпы – шляпа была продолжением головы, её изысканно-живым завершением. Наряд жил и дышал вместе с этой женщиной. Они оба друг от друга зависели и были цельным существом. Самое характерное, что туалет дамы не был сложным: чёрное платье и чёрная шляпа. Не оставалось никакого впечатления от отделки, а между тем ведь отделка – именно и есть то, что называется нарядом. Отделкой была она сама.

Дама в коричневом. На вокзале Quai dOrsay пассажиры ожидали подачи поезда Sud-Express. Бродя среди публики, я ничего не встречал интересного и значительного. Между тем этот экзотический поезд шёл в Испанию, и, беря билет, я надеялся встретить в нём нечто не совсем обычное. Но не было ничего.

Почему-то поезд задержался. И вот, всё продолжая слоняться среди публики, я стал отдавать себе отчёт в одном впечатлении. Сначала я игнорировал это впечатление – в нём не было ничего экстравагантного, и оно совершенно не соответствовало моим испанским экзотическим ожиданиям. Напротив, было совершенно противоположное – обыкновенная дама в дорожном пальто, ничем внешним не говорящая о себе. И даже пальто было на первый взгляд неопределённого цвета. Однако почему-то сразу моё внимание отметило эту даму, и сколько я ни отказывался от такого неинтересного объекта наблюдений в Зюд-экспресс – что-то внутреннее во мне продолжало сосредоточиваться на ней. Наконец, я почувствовал необходимость несколько отложить свою жажду испанских встреч и разобраться в этом медленно нараставшем чувстве влечения к даме в дорожном пальто. Прежде всего я отметил, что дама эта, - очевидно, высшего парижского общества, - окружённая несколькими провожавшими её лицами, решительно не обращает на меня никакого внимания. Однако что-то в ней и затем во мне – какая-то зависимость от неё, навязчивое ощущение её, как бы далеко ни отошёл я в сторону, говорили мне, что она великолепно видит меня и знает о производимом впечатлении, хотя и обращена ко мне всё время спиной. Изредка она бросала совершенно неопределённый, такой же неопределённый, как цвет её пальто, косой взгляд в сторону – почему-то казавшийся направленным ко мне. В этот момент она как бы отвлекалась от своего общества и сближалась со мной. Я вскоре открыл, что цвет её пальто вовсе не неопределённый, а даже очень определённый, именно коричневый, некоторый оттенок коричневого, быть может слабо выраженный. В слабом выражении краски была несомненная преднамеренность. Коричневый цвет был подобран с изысканнейшим вкусом и со скрытой целью не обращать на себя внимания. Эта черта была самая характерная во внешнем облике дамы, - весь её вкус был направлен на то, чтобы сделать себя совершенно незаметной, несмотря на изысканность своего существа. Особая тонкая сеть для привлечения к себе наиболее интересных для неё людей, - впрочем, это я понял не тогда, а гораздо позднее. Происходил некоторый отбор, вокруг неё останавливались только те, кто умел ценить утончённую изысканность, - всё грубое и вульгарное само собой отпадало, ибо плохие ценители шедевров просто не замечали её.

Как только я нашёл скрытое достоинство дамы – ожидание экзотизма оставило меня, и сердце моё стало открываться ей навстречу – я испытывал нечто, похожее на восхищение.

Через полчаса после отхода поезда метрдотель вагона-ресторана посадил нас вдвоём за четырёхместным столом прямо друг против друга. Помню, как меня изумило, почти потрясло это случайное распределение мест. Однако данное совпадение было в моей жизни началом целого ряда таких же, кажущихся случайными, совпадений. И теперь я знаю, наверное, что вступление в тайную связь, некую духовную зависимость, - как мы с этой дамой, - влечёт за собой массу встреч, сплошь и рядом в самых непредвиденных местах и в самое неожиданное время. Отдаваясь во власть духовных чар, мы подпадаем под тайную власть некоего, и некий начинает режиссировать нашей жизнью, по своему произволу, однако доставляя нам до времени только удовольствие.

Удовольствие, переходящее в утончённейшее наслаждение, испытывал я, сидя за столом против дамы, в течение длинного завтрака. Я совершенно поддался тому чувству, которое можно определить как непрерывное восторженное восхищение. Чем я восхищался? Изысканной тонкостью, из какой состояла дама. Вот тот оттенок коричневого в её пальто был с необычайным искусством проведён не только через весь её туалет – мельчайшие, тонкие, почти неуловимые для глаз, переходящие из одного в другой нюансы, - но и через всё её существо. Он был в выражении глаз, в улыбке – это почти нельзя передать словами и понять: облик её был отражён в моём сердце, и ум отдавал отчёт, безмерно наслаждаясь искусством изысканно-коричневого существа, создавшего самого себя, самозвучащего на высоте своего творчества. Между нами установилось некое волнение – и по этому волнению передавались нам различные вибрации ощущения – где не было ничего цельного, определённого. Пламенем нашего вдохновения было во мне восхищение ею и в ней – радостное отдавание этому восхищению, желание его. Это были модуляции, вариации, бесконечное творчество невысказанного да и несуществующего чувства. Тонкое наслаждение заключалось именно в полном отсутствии цели, в нежелании знать, что такое связывает нас. Как два музыкальных инструмента, на которых играет кто-то неведомый какую-то чрезвычайно интересную, ослепительную сонату, - мы звучали и наслаждались, не желая ничего знать друг о друге, боясь даже мыслью коснуться возможности воплотить таинственное наше чувство.

Мы находились в мире неоформленного и не были людьми друг для друга. Наши отношения кончались там, где ещё не начиналось существо из плоти и крови, выражение слов, формы, жизни. Мы как бы перестали существовать на твёрдо ограниченной земле – и знали, что земное выражение мгновенно уничтожит музыку наших душ. Поэтому, когда, повинуясь светскости, я подал ей тарелку, случайно придвинутую ко мне лакеем, она вдруг покраснела. Вся отдавшись внутренней музыке, она почувствовала это движение, подобно цветку анемона, как нарушающее стыдливость невыраженных наших отношений.

Музыка оборвалась вместе с окончанием завтрака и ещё раз глубже оборвалась навсегда, - ибо я уходил, как я после узнал, от изысканности и непосредственности впечатлений к иным чувствам в своей жизни, уничтожившие моё прежнее сердце, - в последний раз я увидел её в окне отцепленного на станции Биарриц вагоне. Почему-то в этот момент лицо её показалось лишённым музыкального выражения; она чуть-чуть улыбнулась мне, и в этой улыбке проскользнуло слабое и утомлённое, другое.

 

Исчезло напряжённое чувство, которое делало её звучавшим произведением искусства. – «На время снова сделалась она человеком», - подумал я, глядя вперёд, где стояли вагоны, готовые унести меня в Испанию.

Тайна Парижа. Те, кто любит Париж, всегда говорят о каком-то лёгком, подхватывающем стремлении в этом городе; вся жизнь, благодаря ему, кажется острее, приятнее, возбуждённее, все чувства изысканнее, и радость – дрожащим блеском, не имеющим конца.

Дух Парижа – туман сердца, заворожённое. Его нужно воспринимать так же особенно, как нифийская жрица вдыхала одуряющие пары, делавшие её иным существом.

Всякий, кто приехал поклониться духу Париже, приобщиться к его красоте, должен начать своё паломничество с Place de la Concorde и прилегающих к этой площади разветвлений – садов Тюильри, Елисейских полей и причудливо изогнувшихся бульваров. Тогда всё в этом городе будет казаться странным, чудесным, волшебным. Тот же, кто вздумает начать свои прогулки вне этих заколдованных мест, рискует получить духовный грипп – отвратительную болезнь не поддающихся опьянению парижан. Париж, не окутанный блеском своего духовного тумана, скучен и сер, темен и страшен. Грязный город. Чтобы жить в нём, необходимо не чувствовать действительности.

Лучший поэт этого города, больной его красотой, Бодлер говорил в отчаянии: «Будь всегда опьянён: где бы ты ни проснулся – немедленно снова начинай опьяняться, чтобы не чувствовать ужаса времени».

Красота Парижа. Дама без ребёнка стала божеством Парижа, и, сообразно с этим, переместился питающий сердца центр города. Подобно бесплодной женщине, пустая площадь Согласия сделалась красотой, всё озаряющей и все одухотворяющей. Это пасть с тремя расходящимися во все стороны хвостами – туманным сиянием тюильрийских садов, плотоядной роскошью бульваров и длинным великолепием Елисейских полей, оканчивающихся, как у гремучей змеи, овальным кольцом Этуали. С томительным ощущением направлялось по аллеям Тюильри, мимо цветников, к Триумфальной арке розового потускневшего мрамора. Кругом реют чудесные обещания и ранят сердце.

Дама в сером. Дама позади меня, - я знаю, - она отразилась в моём сердце. С осторожностью, то есть принимая все меры – не пропустить внутрь сладкого яда, чтобы отравление осталось только на поверхности, - с понятным, но ничем не проявленным и не острым (скорее изумлённым) любопытством пропускаю это существо вперёд. Оно проходит в нескольких шагах справа от меня. Конечно, она (так же, как и я) ничем внешним не даёт понять нашего внутреннего столкновения. Но она знает – и это я чувствую по её неуловимой на взгляд настороженности – о впечатлении, произведённом на меня. Я иду несколько шагов сбоку и сзади от неё. Кругом масса прохожих, но это не мешает нашей, можно было бы сказать, увлекательной музыке, если бы я дал этому ощущению ход. Но я плотно запираю сердце и держу только нить этой завязки, так сказать, первую волну вибрации, желая кое-что проверить (свои старые впечатления), но отнюдь не начинать живого общения. Итак, мы двигаемся.

Что приносится ко мне по волнующей нас нити, связавшей нас? – Опять, как на площади Согласия, начало восторга, приступы восхищения. И опять перед ничем не выдающимся внешне. Дама в сером (оттенок голубовато-пыльный с переходными нюансами), но красота вне видимости. Это дух изящества, воспринимаемый не при посредстве пяти чувств. Ожившее драгоценнейшее произведение искусства. Стиль, сделавшийся человеком, или, лучше сказать, человек, превративший себя в стиль.

Чего хочет ожившее произведение искусства? Конечно, она желает, чтобы заметивший её драгоценность высказывал бы своё восхищение и благоговел. Но, вследствие запрета моему сердцу, происходит заминка. Ценитель и произведение искусства встретились, но не чувствуется обычного продолжения.

Её голова чуть-чуть склонена влево – зрачок глаза блестит, и всё существо напряжённо обращено в мою сторону – она ждёт.

Но я уже понял до конца всё, чего не понимал до сих пор: перечувствовал все возможности, услышал далёкую музыку, сладостный обман пустоты, протянувшийся как бы в вечность.

Обогнав у тротуара к мосту, пропускаю её вперёд с её застывшим видом невнимания и дрожащим косым взглядом. И, когда она почти исчезает в толпе среди моста, я позволяю себе на мгновение пустить волну восхищения, что скрепляет нашу связь, но тотчас же стараюсь закрыть сердце и преодолеть возможность встречи (ибо, как уже было сказано, поддаться восхищению – значит вступить в таинственную, уже не от нас зависящую связь и в чудеса неожиданных встреч).

Олицетворение города. Живая женщина, превратившаяся в звучащую вещь, откликающаяся сердцем на все зовы людей, оценивших её стиль. Что это такое? Это – совершенный тип парижского жителя, воплотившего мелодию города, влюблённого в себя. Его красота и его дух олицетворён ею. Она также, как и он, влюблена в себя, как в идеал. Цель её жизни или, вернее, бесцельность – притягивание к себе (вбирание) почитателей.

В ней развились необычные способности магического общения с теми, кто благоговеет. Она умеет (живой город дал ей эту способность) отражаться в сердцах, сама как бы преподносящая самое себя и посылающая невидимо на расстоянии, как индийские йоги, своё очарование, вонзающееся в чужие сердца и уничтожающее волю.

Ей не нужна любовь, не нужна доброта, не нужен человек, ей необходимы только люди, лишённые себя и наполненные благоговением к ней.

Она как живой город, который ничего не даёт, ибо у него нет сердца, а только один стиль. И поскольку она послушное подобие Парижа, он даёт ей наслаждение и счастье быть выражением своего духа.

Несчастье парижанки. Но женщина эта – живое изваяние Парижа – человек. И в этом её страшное несчастье.

Оригинал и копии. Изысканный художник, Париж, создал шедевр – парижанку. И она прекрасна, как оригинал, и жива.

Но живой город хочет владеть не только теми знатоками, которые ценят его совершенное произведение, но и всеми людьми. Брезгуя иметь лично дело с низшей породой людей, он ставит перед ними мёртвый манекен моды и требует, чтобы остальные парижанки и даже женщины всего мира копировали его.

Вот почему обыкновенная жительница Парижа похожа на куклу. Она так же, как и дама – шедевр, влюблена в свой город и хочет быть его послушной рабой, но лишена творчества. Ей ничего не остаётся, как сделаться точной копией мёртвой моды. Течением моды внешне изменяется покрой её платья, но внутренний остов всегда один и тот же, как манекен. Заученные жесты, приёмы, ношение костюма.

Копии необходимы для Парижа как приманка низшего сорта. Они сообразно своему безвкусию сделаны на все вкусы и всех сортов.

Дух Парижа. Где найти его? Какова сложность и глубина этого таинственного владыки?

Place de la Concorde – вот где раскрыт парижский дух и всякому зрим. Здесь ключ волшебной красоты бульваров, Елисейских полей и Тюильри. Здесь они сталкиваются и как бы обрываются пустотой. И из внезапной пустынности этого места пресечения и обрыва возникает иллюзия красоты – главный мираж Парижа.

Пустыня – это родина миражей. Волшебное очарование иллюзий исчезает в небытии. Раскрываясь как бездна, дух Парижа кружит и опьяняет и обманывает до конца. Здесь его самое опасное место. Омут. Отсюда нет возврата неосторожному.

Видение. Вечером я сел на мёртвой площади Республики в автобус, мчавшийся в страстную ослепительность бульваров. Новый нечеловеческий свет проникал в моё сердце. Казалось, вся энергия дневного солнца, растревоженного в ночи, переливалась мигающим блистанием, всё волновалось и звало куда-то.

И когда на маленькой площади позади оперы вышел я на охваченную светом и движением улицу, сладостное томящее чувство наполнило грудь, как бы десятки женских взглядов впились в меня истомной изысканностью.

И, быстро уходя, преследуемый нестерпимым желанием земной красоты, хотел я избавиться от наваждения и не мог.

Только спустя много времени возвратилась душа моя к тишине. И тогда вдруг опять мелькнула небольшая площадь, в ужасе остановившийся автомобиль, перед распахнутой дверцей фигура в разодранной рубахе, с занесённым ножом.

Конец 30-х годов 20-ого века

На фото представлена гравюра из французского альбома