Элитность начитанности. Семён Юшкевич. Ночная бабочка (отрывок)


 

В сущности, было два Владимира Петровича. Один, которого знали товарищи, просто знакомые, возлюбленные, был приятный Владимир Петрович, Володя, с ровным характером, лет тридцати пяти, с карими хорошими глазами, с густыми, каштановыми усами и полными, вкусными губами.

Другой Владимир Петрович был очень мало похож на первого. Другой, в отличие от внешнего Владимира Петровича, был всегда тоскующий, дико мнительный, испуганный человек. Этот безумно боялся смерти и верил, что с ним рано или поздно приключится нечто трагическое, нечто такое, от чего следовало бы, если бы воли хватило, заранее наложить на себя руки. Он и мысли не допускал, что умрет как какой-нибудь Иван Иванович, да и из гордости не хотел бы этого. Но и трагического конца он не желал, и потому вечно мучился и придумывал картины своей смерти. И конец. И больше не будет в мире Владимира Петровича. А в это время повсюду Иваны Ивановичи будут наслаждаться жизнью, точно так же, как и он наслаждался ею, когда другие умирали…

Единственное спасение от такого будущего Владимир Петрович видел в самоубийстве. Из всех способов он облюбовал один, и представлял себе дело так: в какую-нибудь темную ночь он выйдет за город, где проходят поезда, впрыснет себе большую дозу морфия, и когда начнется действие яда, положит голову на рельсы и станет ждать, пока какой-нибудь ночной товарный или экспресс…

Разгоряченное воображение рисовало ему, как он лежит ничком на земле, и он испытывал жалость к себе. Раздается глухой шум приближающегося поезда. Владимир Петрович даже слышал тяжелое сопение железного чудовища… Вот оно в пятидесяти шагах от него… в тридцати… в десяти…

У женщин Владимир Петрович пользовался большим успехом, и потому не женился. Может быть, оттого он и любил женщин, что с ними забывалось о смерти, что навязчивая идея не смела переступить порога любви. И он не мог бы назвать года, когда у него не было бы романа с женщиной или с девушкой.

Влюблен он был и сейчас в одну очень молоденькую, хорошенькую девушку, кончавшую гимназию. Ее звали Сюзи. Она была высокая, стройная, худощавая.

Произошло это в начале весны. Владимир Петрович сидел у себя в кабинете у окна и перечитывал «Первую любовь» Тургенева. Потому ли, что он был влюблен в Сюзи, а может быть и потому, что его привлек в старинном переплете том Тургенева, которого Владимир Петрович давно не читал, но раскрыв книгу наугад и пробежав несколько строк, начал рассказ сначала. Во время чтения он иногда недовольно качал головой.

В комнату вливались густыми потоками синие сумерки, и когда Владимир Петрович кончил рассказ, было уже почти темно. Все краски потускнели, углы затянулись коричневою тенью, и только у окна еще чуть брезжил желто-сиреневый свет.

Владимир Петрович закрыл книгу, выглянул на улицу, полюбовался игрой последних закатных красок на небе и, от неожиданно пришедшей мысли, сладко вздрогнул. Через час он встретится с Сюзи и сегодня уж непременно страстно обнимет ее.

Сюзи молча отвернет голову, он увидит ее нежный, продолговатый профиль и пожалеет девичий стыд, но подумает про себя: «Не я, так другой…»

«Как все в жизни пошло и торжественно, – опять подумал он, – и я, в сущности, подлец».

«Не я, так другой», – успокоил он себя снова.

«Однако, – вспомнил он прежнее недовольство, тихо грызшее его и сейчас, – странно, что Тургенев совершенно не тронул меня. Когда-то я восхищался его «Первой любовью», а теперь рассказ мне показался мармеладом для детей. Нет, Тургенев не большой талант, его переоценили. Да, лучше классиков и не перечитывать. Бог с ними».

Он посмотрел на часы, покачал головой и начал одеваться.

На улице, идя вразвалку и раскланиваясь со встречными знакомыми, он был уже первым Владимиром Петровичем, и его радовало нежно-зеленое, весеннее небо, воздух прохладный, но уже пахнувший молодым солнцем и разбуженными к жизни травами полей.

Темнело быстро и незаметно, как обыкновенно темнеет в апреле. Электрические фонари приветливо зажглись вдали.

В парикмахерскую он вошел, еще чувствуя умиление, но уже озабоченный. Осталось всего полчаса до свидания. Какой-то господин с намыленным лицом, увидев его в зеркале, весело крикнул:

– Здравствуй, Володя!

Владимир Петрович всмотрелся в намыленное лицо и узнал приятеля Никодима, которого товарищи в шутку прозвали «Никодим – много говорим».

– Ты, должно быть, на свидание собираешься, – раздался вдруг голос Никодима.

– Почему на свидание? – улыбнулся Владимир Петрович. – Может быть, это ты идешь на рандеву.

– Я-то? – спросил, хитро подмигнув, Никодим и тотчас стал без приглашения рассказывать, что он действительно сейчас должен встретиться с женщиной из высшего круга и хотя у него назавтра много работы, но уж Бог с ней, с работой, женщина больно хороша, а главное не какая-нибудь мещаночка, и если назвать ее имя, то все ахнули бы. «Ла донна э мобиле», – неизвестно для чего вполголоса густым баритоном запел он.

«Как не стыдно ему болтать о женщине, с которой сейчас встретится, – подумал с брезгливостью Владимир Петрович. – Несносный болтун, а слывет за дельного юриста. Может быть, и врет, вероятно, к проститутке собирается».

Он расплатился и вышел вместе с Никодимом.

– Ну, прощай, – сказал Владимир Петрович, – желаю успеха, – и приятели разошлись в разные стороны.

Он не думал ни о чем определенном. Сюзи… толстая дама в мехах с подозрительным господином под руку, табачный магазин Асмолова, прочитал он, дамское белье, опять Сюзи… и вдруг услышал близко позади себя приятный грудной женский голос.

– Красавчик, пойдем ко мне…

Он оглянулся. Высокая женщина в шляпе, надвинутой на глаза, догоняла его. Сверкнули большие, кажется черные глаза.

«Проститутка, – равнодушно подумал Владимир Петрович, – но какие глаза, какой милый очерк рта», – и, не отозвавшись, пошел дальше. Бог с ней!

– Почему же не отвечаете? – Она говорила с польским акцентом, и это неприятно резануло ухо Владимира Петровича. – Невежливо!

– Некогда, – сказал он, чтобы ответить что-нибудь и отвязаться.

– Должно быть, на свидание спешите, – смеясь и опять показав глаза, бросила она…

«Далось им это свидание сегодня, – с досадой подумал Владимир Петрович, – писано на мне, что ли?»

– Ну, да, на свидание, – после молчания сказал он наконец и посмотрел на нее.

Глаза ее ему чрезвычайно понравились.

– На свидание и завтра успеете, – шутливо, как старая знакомая и все смеясь, возразила она, – а меня завтра, может быть, не встретите. Лучше пойдем ко мне, я недалеко живу кстати… Я интересная… И вы мне понравились…

«Знаем мы, как я вам понравился, – подумал про себя Владимир Петрович. – Однако, хорошенькая, и хорошо говорит, не грубая. Если бы не Сюзи… я бы поболтал с ней, честное слово».

– И вы мне понравились, – сказал он откровенно, все, однако, идя быстро, – но я, к сожалению, спешу.

– А я не отпущу вас, – повеселев, проговорила женщина и смело взяла его под руку. – Я себе сказала, что вы сегодня будете моим, и будете… Я интересная, – повторила она. – Вы не раскаетесь…

– Мы все говорим, что интересные, – внезапно охладел он к ней и освободил свою руку. – Ну, до свидания, в другой раз.

– В другой раз будет поздно, – не отставая, говорила она. – Послушайте, не пропускайте случая, вам будет очень приятно со мной. Посмотрите на меня еще раз, может быть, я понравлюсь вам.

Разговор с ней невольно заинтересовал его. Он послушно посмотрел на нее, и она ему, точно, сильно понравилась.

 «Вот свинство, – подумал он. – Однако, странно, почему меня так внезапно потянуло к этой неизвестной женщине, выплывшей из тьмы переулка», – зашевелилась у него недоверчивая мысль… – Ведь мне нельзя пойти к ней, меня ждет Сюзи, а я чувствую, что должен, что не могу не пойти с ней. Будто кому-то нужно, чтобы я это сделал. Нет, не пойду…»

– Ну, что вам стоит, – тихо сказала она, поняв, что он колеблется. – Ведь известно, что происходит на свидании. Будете сидеть где-нибудь в аллее на скамье и вздрагивать от каждого шороха, будете обнимать женщину или девушку. Сколько раз вы это повторяли в жизни!

«Не пойду, не пойду», – твердил он себе, следя уже однако за ней, и не умея победить все усиливавшегося желания обладать этой женщиной.

– Совершенно идиотское приключение, – жалко улыбаясь, сказал он ей. – Меня ждет женщина, а я вот что делаю.

 

Пожимая плечами и ругая себя за бесхарактерность, Владимир Петрович стал подниматься с ней по лестнице какой-то гостиницы, где скоро их ввели в просторный, на первый взгляд хорошо убранный номер с большой, широкой кроватью, с потертым ковром на полу.

– Я знала, что понравлюсь тебе, – промолвила она. – Чем тебя угостить, кофе или чаем?

– Да, да, – не слушая ее сказал он. – Распорядись. Пусть принесут конфет для тебя… «Прекрасная женщина, – мысленно решил он, – может быть, даже и не проститутка».

Когда оба очнулись, кофе был уже холодный. Она взяла с ночного столика коробку с конфетами, предложила ему, взяла себе… Владимир Петрович лежал, приятно усталый и необыкновенно довольный. Таких нежных ласк еще ни одна женщина ему не расточала. Они лежали лицами друг к другу, и она ему рассказывала о себе. Она полька из Варшавы, хорошей семьи. В шестнадцать лет она влюбилась в своего репетитора и убежала с ним. Вскоре тот ее бросил. Домой она из стыда не вернулась. Пошла в гувернантки, но и тут ей не повезло. За ней стал ухаживать офицер, брат ее госпожи, и она ему отдалась. Забеременела, где-то рожала, ребенка бросила… Офицер уехал в полк. Потом уже от голода и отчаяния пошла на содержание к старику, однако долго не выдержала и бросила его. Увлеклась студентом евреем, а от него уже, со ступеньки на ступеньку, стала переходить из рук в руки, пока не докатилась до улицы. Тут и осталась…

– Конечно, – вполголоса продолжала она, играя его короткими пальцами, – я могла бы и вверх покатиться, но не повезло. Мало ли удачливых кокоток. А у меня не вышло. Из родного города пришлось уехать. Жила долго в Москве, в Киеве. Теперь уже год как живу здесь.

– Отчего же ты не займешься честным трудом? – серьезно спросил Владимир Петрович. – Ты бы могла быть продавщицей, кассиршей, телефонисткой… Может быть, я бы тебя встретил и влюбился. Ну не я, так другой.

– Мужчины или притворяются, – спокойно возразила она, посмотрев на него, – или в самом деле глупы. И ты такой, как все. Точно вы сговорились друг с другом предлагать ночной бабочке, – сказав «ночная бабочка», она улыбнулась, – всегда одно и то же. Какая я честная труженица, если меня с ума сводит ночная жизнь? Без ночной толпы я себе теперь жизнь не могу представить. Не мужчина же в самом деле мне всегда нужен. Толпа моя, и я принадлежу толпе, и нас нельзя разделить. Нет, не в том дело, милый мой, и не будем в тысячный раз повторять историю наивного гимназиста и добродетельной проститутки. Лучше скажи, хорошо ли тебе со мной, милый мой?

– Очень, – ответил Владимир Петрович, – и если бы иметь такую жену, как ты… – не окончил он. – Как жаль того, который лишился счастья быть твоим мужем, – как бы себе сказал Владимир Петрович.

Они долго после этого молчали.

И он угрюмо молчал, боясь неловким словом обидеть ее… и… вдруг вспомнил Сюзи. Встать, побежать, отыскать ее, была первая мысль, но сейчас же явилось возражение: поздно, Сюзи давно домой вернулась.

«Нет, уже поздно, – опять подумал он, чувствуя, что ему лень сейчас подняться. – Да и не хочется к ней. Лучше до завтра подождать. Бог с ней, с Сюзи! Ни целоваться с ней, ни шептаться не тянет…»

– А я всегда, даже когда счастлив, думаю о том, что умру неестественной, необыкновенной смертью, и всю жизнь мучаюсь этим, – вдруг ужасно откровенно сказал Владимир Петрович.

– В самом деле, – удивившись, медленно проговорила она.

Она долго смотрела на него, потом с порывом поцеловала.

– Ты хорошая, – опять повторил он.

– А может быть, и нехорошая, – смеясь, ответила она. – Не в том дело. Дай, я твою руку буду целовать… Милый мой, я решилась умереть. Я уже полгода как задумала это. Некуда дальше, милый мой. И не все ли равно, раньше или позже? Третьего дня чуть-чуть было не сделала, да в последнюю минуту испугалась. Скучно показалось одной умереть, – поправилась она.

– То есть как, скучно? – не понял сразу Владимир Петрович и почувствовал легкий испуг, колющим холодком пробежавший в сердце.

– Как же ты этого не понимаешь? – отозвалась она. – С револьвером в руках, и одна… Невесело это! А вот вдвоем…

– Пожалуй, ты права, – подумав, одобрил он ее, и успокоился. – Но где же найти этого второго?

– Второго? – удивилась она его вопросу. – Да сколько угодно. Любой попавшийся мне на улице гость и есть второй. Чуть он заснет, я сначала его, потом себя. Вот какой ты, испугался…

Владимир Петрович присел от страха и схватил ее за руку.

«Еще, пожалуй, убьет, – молнией пронеслось у него в голове. – Влопался же я в историю. Нет, надо сейчас убраться отсюда. Вздор, не убьет. Фантасмагория, фантасмагория…» – почему-то несколько раз повторил про себя это слово Владимир Петрович.

Он быстро нагнулся, поднял с пола носки и дрожащими руками стал надевать их.

– Так почему же я тебя убью, – словно угадав его мысли, смеясь, сказала она, шутливо вырывая у него вывернутый наизнанку носок. – Какой ты глупый! Я могу убить несимпатичного, грубого, но зачем же я стану убивать хорошего? Мне ведь только второй нужен. Какой ты глупый, – опять сказала она, и слегка потянула его, чтобы он лег.

Когда же Владимир Петрович не сразу дался и со страхом посмотрел ей в глаза, она положила его руку на свою грудь… Коса упала на его плечо.

И он вдруг притих, успокоенный этой вызывающей лаской, и снова как на улице почувствовал себя во власти неведомого, мистического обаяния.

«Конечно, мой страх – вздор! Мне ведь предсказали, что я должен только моря бояться, – успокаивал он себя. – Фантасмагория, – опять началась музыка в голове, – гория… гория… Да и уйти ведь не хочется, вот в чем трудность», – как бы оправдываясь перед кем-то, чуть не сказал он вслух.

И, устав бороться с ней, с собой, бросил носки, лег и жарко обнял ее…

– Я это сегодня хотела сделать, – услышал он ее чистый грудной голос, – и решила: первый, которого я встречу, умрет со мной. Но первым оказался ты, и потому я это сделаю завтра, через неделю. Ты опять забеспокоился? Глупенький, если бы я хотела с тобой умереть, разве я бы тебя предупреждала об этом?

Он кивнул головой. «Вздор», - решил он и стал ласкать ее. И удивленно думал, что иногда настоящую женщину можно найти там, где всего меньше ждешь этого, среди проституток.

– Вот и не верь Достоевскому, – целуя ее, сказал он вслух и даже засмеялся от радости.

И позже, когда засыпал, то все еще думал: «А Тургенев швах со своей «Первой любовью». Проведи он одну ночь с Зосей, и совсем бы другой рассказ написал. Нет, мы, незаметные люди, часто бываем талантливее наших писателей».

Когда Владимир Петрович уснул, Зося, подождав, осторожно сошла с кровати и начала босая ходить по комнате. Стараясь неслышно ступать по ковру, она часто взглядывала на Владимира Петровича, не проснулся ли он. Лицо ее было нахмурено, глаза щурились от света.

Одно время она долго стояла подле Владимира Петровича и разглядывала его чуть одутловатое лицо, его сероватый лоб и небольшие мешки под глазами. Из полуоткрытого рта, в глубине желто мелькнул золотой зуб.

Она отвернулась, подошла к дивану, где лежал ее ридикюль, и вынула из него револьверик. Точно загипнотизированная, крепко сжимая его в руках, она вернулась к Владимиру Петровичу. Косы болтнулись на ее спине и разбежались по бокам, когда она нагнулась и приложила револьвер к его лбу.

В этот миг он проснулся, может быть, инстинктивно… Но, не разобрав со сна, что происходит, еще весь во власти приятного сновидения, он улыбнулся ей и, потягиваясь, нежно сказал, словно жене своей: «Зося!»

И даже не услышал звука выстрела...

В коридоре тотчас послышался тревожный топот ног. Кричали. Кулаками стучали в дверь.

И пока стучали, пока трещала дверь от навалившихся на нее людей, она подошла к окну, раскрыла его. На нее пахнула прохлада апреля. Бледно горели звезды на небе. Едва слышно шумела улица.

Зося прощально кивнула кому-то головой, легла животом на окно, и вложила дуло револьвера себе в рот.

***

Семён Соломонович Юшкевич (1868-1927) – прозаик. Родился в Одессе в зажиточной еврейской семье. В Париже изучал медицину. В 1920 году эмигрировал, жил в Париже. Впервые Юшкевич выступил в печати с рассказом «Портной» (1897). Известность писателю принесла повесть «Распад» (1902). Он являлся постоянным автором горьковских сборников «Знание». В 1923 году в Париже был опубликован роман о революции – «Эпизоды». Рассказы «В галатских переулках» и «Ночная бабочка» вошли в сборник С.Юшкевич «Автомобиль» (Берлин).