Элитность начитанности. Иван Лукаш (1892-1940). Дурной арапчонок


 

Туча стояла над Москвой.

Точно всеми четырьмя лапами раскинулась по небу громадная шкура медведя над самым Кремлем.

С вечера яблони побил крупный дождь. Перешел к ночи. Москва темная, пустынная, спящая, свинцово поблескивая шарами куполов, дышала влажной свежестью, чистотой дождя, сырым березняком…

Проблистав зеленым заревом в стеклах, пронеслась бесшумная молния – озарило чугунные фонари, заборы, колоннады, - сухой пальбой раскатился гром.

Будошник, запахнув полы овчинного тулупа, залез в будку свою, и, когда снова зеленоватым зиянием выблеснули стекла, только алебарда его, сверкая, торчала из будки.

Молнии вырывались тени труб, сквозные пролеты колоколен.

По заставам, у Камер-Коллежского вала, вокруг Москвы, толкались, разбегались чугунными кеглями громовые откаты.

Гремела сухая гроза без дождя. От сухих молний высох воздух, ночь стала душнее.

Громада спруженных куполов, чудовищные тени дворцов и строений, - словно вымерла темная Москва, отданная на потоки молний, на бег сухого грохота…

В приходе Богоявления, в приземистом доме о шести колоннах, что на Немецкой улице у Покровки, противу самого Немецкого рынка, порхает в темных окнах огонь.

В зальце шарахают отблески молний в круглое зеркало.

Босая, простоволосая девка, с ошалелыми глазами, коса закорюкой, в холщовой исподнице, мягко топочет на антресоли с тазом и полотенцами. У образов, в столовой, сухонькая старушка, стоя на креслах, теплит тонкую свечу, неверно тычется старушечья горсть.

Окна дымно голубеют, дымно гаснут.

- Гаша, Гаша…

Простоволосая девка даже присела:

- Нянюшка?

- Образа?

- В спальню барыне понесла, дохтур не приказал… Тамо, нянюшка, в уголку, на припечке, уставила, по-над стенью…

- Комоды мне помоги отпирать, и чтобы двери были отворены…

- Да отворены все…

Ударил гром, точно близко в саду лопнуло пушечное ядро, дрогнули стекла.

Гаша с нянюшкой пали на корточки у комода. Прыгала жидкая косица, мышиный Гашин хвостик.

- Никола Чудотворец, Спасы-угодники, спаси-помилуй, - няня трясущейся рукой тянет неподатливый ящик.

Ящики скрипят, обдают домашним духом пересыпанных мехов, скатанных скатертей, мятными приправами, настоями, вишневками, сушеными запрошлый год…

- Ах ти, бврыня завуяла.

Девка стрелой метнулась на антресоли. Нянюшка крестится.

- Куды барин сокрылся? Туточки в креслах сидел, а и нет… Куды побег? Сереженька… Батюшка… Сергей Львович.

В круглой зальце, у зеркала, няню выхватила молния из тьмы: морщинистая, бледная, в белой пелеринке, сухонькие пальцы согнуты на груди для креста…

Гаша пронеслась вниз стремглав.

- Нянюшка, дохтур, - передохнула, - дохтур младенчика вынес... Мокрехонький.

- Слава те, слава те…  Барин наш – куды…

Батюшка, Сергей Львович стоит на дворе, на ступеньках, без шляпы.

Пошумел внезапный ветер в сиренях, закачало тени дерев на бульварах - редкие капли застучали по заборам, по крышам – шумнее, шумнее... Точно отсырев, замигала молния, гром приглох, откатился, задребезжал далеко в дружном шуме вод.

Сбито кружевное жабо Сергея Львовича, расстегнут серый фрак.

По лысому лбу, по носу постукивают холодные капли. Не понимая, он слизывает их с губ.

- Батюшка, да куда вы убегли, ножки промочите, дождь полетел…

- Дождь? Точно… - озирается. - Надежда Осиповна. Надя… Кричит?

- А и нет вот, ни столички. Вовсе справная… Родила.

- Родила? - слизнул каплю с носа, ступил к дверям и вдруг, закрыв руками лицо, всхлипнул шумно.

Няня, легонько подталкивая в спину, ведет барина с крылец в горницы.

- Без шапки убег… Почивать ступай. Без шапки, пострел…

Стеклянная дверь зазвенела. Дождь смутным прохладным шумом ворвался в сенцы.

Будошник, тот самый, что спрятался в будку от сухих молний, теперь высунул голову, и, сдвинув на затылок треух, подставил воде и ветру морщинистое лицо.

Ночь посерела, стала водянистой, мутной. Шумели дружные воды о мостовую, как мокрые шажки бесчисленных прохожих…

А наутро Москва, умытая, светлая, играла на солнце, в тумане теплых рос, громадой влажных самоцветов дымно вспыхивали вишневыми, зелеными огнями.

Полыми шарами плавает к ранней звон. Над самым Кремлем, в зеленоватом нежном небе, дремлют белые стайки утренних облаков.

У гауптвахты, мимо полосатых столбов, гремя барабанами, прошагали солдаты.

Высоко подымают все ногу, у всех гамаши до колен. Сияют белые ремни на синих кафтанах, лица красные, как из бани, букли белые.

 

 Широко плещут солнцем медные гренадерки. Пронесли солдаты медный блеск орлов, гул барабанов…

Чиркая мокрыми колесами, кренясь во грязи, проплыла коричневая карета у Иверской. Гайдук верхом на пристяжной, треуголка поперек лба, машет бичом, а долгие ноги, как жерди, волочатся с коня, и жижей обрызганы чулки.

В зеркальных стеклах кареты дрожь солнца, березняка, отражение голубых луж, бородатых мужиков, красных платков, гречевиков.

Над сияющими лужами дымит розовый пар.

От Иверской доплыла карета на Немецкую улицу. Барин в коричневом фраке, полный и круглый, проворно выпрыгнул на мокрые мостки.

Зальца залита солнцем. Дрожит свет на хрусталиках люстры, сечет косыми дорогами светлый воздух до красных спинок диванов.

Девка Гаша визгнула, шарахнулась дико.

- Василий Львович приехали…

Коричневый барин замахнулся на неё треуголкой.

- Что с девкой сталося?

Няня в белой пелеринке, светлая, чинная, приняла треуголку из барских рук:

- Батюшка Василий Львович, да когда радость в доме; бог мальчика дал.

- Махонький вовсе младенчик, Гашина косица трясется, показывает девка на пальцах младенца, не больше вершка. – И мокрёхонькой…

Вошел в зало Сергей Львович, бледный, помятое лицо, рыжеватый клок на лбу спутан.

- Поздравляю, поздравляю, - улыбнулся коричневый барин. – Сказывал, будет благополучна.

Звучно поцеловались, жмурятся оба от солнца.

- Ах, намучился… Ночь без сна.

- Я тоже не спал: сочиничествовал… Надя благополучна, дозволено к ней?

Братья идут мимо окон, под руку.

- Славный день, веселый день, — говорит круглый коричневый барин. Подмигивает у него глаз. - По ночи сочинял, а утром «Ведомости» пришли… Старик-то наш, Суворов… Ровно ветром сдунул с Италии мерзостный якубицкий колпак… Смотри, милый друг, вчерашние ведомости пишут: российскими войсками Милан взят… Да где оне у меня?.. Порылся в заднем кармане, на спине наморщился коричневый фрак:

- Фельдмаршал пишет в реляции своей: при вступлении моем в столицу Пьемонта я с радостью зрел общий восторг жителей, освободившихся от бремени тяготевшего над ними притеснения. Ныне спокойствие, согласие и порядок в целом Пьемонте…

- Да, слава богу, победа, - Сергей Львович быстро, косенько перекрестился. - А какое имя мальчишке-то дать?

- Я тебе про Италию, ты про святцы… Александром его назови, во славу побед российских…

В спальне, в полусвете опущенных штор, сквозит солнце, зеленый туман берез. В шелковом белом чепце лежит на высоких перинах барыня Надежда Осиповна. Смуглые щеки горят румянцем. Без сил пали по одеялу желтоватые руки.

- Устала, мой ангел?.. Брат поздравить пришел.

Надежда Осиповна повела бровью, пожевала горячими губами, улыбнулась едва.

- Благодарю… Мне бы его посмотреть… Мальчика принесите, не видала ещё.

На желтой подушке, в кружевах, несла его в барскую спальню нянюшка. А за нянюшкой шла Гаша, за Гашей Дарья и кучер Антон в плисовом камзоле, и дворецкий Кир, старец белоголовый и ветхий, в гродетуровом кафтане покроя старинного, да еще девка Фенька, да кволая Нюша, да еще старушки, бог их имена веси, что с позадворья, - барские дворовые московского дома.

Шли они по залу, по самой солнечной дорожке, чинные, благолепные, и жмурились все от солнца. Петька подсмаргивал носом, покуда ветхий Кир не дал казачку щелчка. Петька от внезапности открыл рот, да так с открытым ртом и остался…

Нянюшка вошла в спальню, а все другие, точно их качнуло волной, кинули руки до полу в низком поклоне, загудели недружно:

- На сыночке твоем поздравствование прими.

- Подите, подите, — едва подняла желтоватую кисть Надежда Осиповна. — Мальчик мой где?

Нянюшка, поджав запалые губы, поднесла к постели желтую подушку. Там шевелилось, выказывало ручки и ножки нечто темное, сморщенное.

Надежду Осиповну приподняли под локотки. Корчится на желтом шелке маленькое смугло-темное тельце, темная крошечная головка, старческая гримаска - нос приплюснут, волос тусклый, курчавый, с рыжиной, как войлок, щелинки глаз…

- Арапчонок! — вскрикнула Надежда Осиповна. - Фу, какой дурной арапчонок, - и отвернулась к стене, закусила губу, заплакала.

- Арапчонка родила… На всю Москву стыд… Арапчонок… Д-у-у-рной.

Сергей Львович, накручивая на палец рыжеватый кок, растерянно улыбался. Василий Львович утешал.

- У тебя первая материнская блажь… Обожди, красавцем покажется… А хотя бы и прямой арапчонок. Стало быть, в деда пошёл, в Аннибала.

В детском покое, где лепечет у окон березняк, за тафтяным сквозящим пологом, шевелится нечто. И ворчит старая барская нянюшка:

- Арапчонок… Кровинку свою да оскаредить этаким словом… Не арапчонок он, а дворянский сын Пушкин… Видно ли, чтобы у бар арапчата рождались.

И чуть пошевелится за пологом, толкнет нянюшка зыбку тощей рукой и тоненько запоет:

- Жил-был кот воркун. Жил без лиха коток…

В Москве, 29 мая 1799 года, родился Пушкин – в ночь на весеннюю грозу. А от купели нарекли его Александром – во славу лавров российских.

Из сборника рассказов «Дворцовые гренадеры»,

Париж, 1928 г.

На фото представлена работа Е.Гейтмана "Пушкин"