А.Фитерман. Прекрасные неточности.

Сумароков – переводчик и современная ему критика


 

Литературная деятельность А.П.Сумарокова была чрезвычайно разнообразной. Он был драматургом, поэтом, теоретиком, критиком, публицистом и переводчиком. Его теоретические работы посвящены главным образом теории литературы («Эпистола о стихотворстве»), проблемам русского устного и письменного литературного языка и вопросам перевода. Нельзя говорить о Сумарокове-переводчике и о высказываниях Сумарокова по вопросам теории перевода, не остановившись на той роли, которую он играл в становлении русского литературного языка. Большой заслугой Сумарокова перед русской литературой является твердое и настойчиво высказывающееся убеждение в том, что «Прекрасный наш язык способен ко всему». В течение всей своей литературной деятельности он неизменно хранил это убеждение и, как умел, заботился о чистоте русского языка».

Эта борьба за русский литературный язык, против «порчи языка» велась Сумароковым по двум направлениям. Он в равной мере боролся с «подьячими», которые пользовались канцелярскими и церковнославянскими словами и оборотами, и с галломанами, которые засоряли русскую речь французскими словами: «Французским словом он в речь русскую плывет, // Солому пальею, обжектом вид зовет». (Сатира «О французском языке»).

В борьбе против «порчи языка» Сумароков пользовался всеми средствами: писал сатиры, комедии, басни, в которых высмеивал тех, «Кто русско золото французской медью метит, // Ругает свой язык и по-французски бредит».

Кроме обличительных произведений Сумароков написал и ряд теоретических, в которых он всячески ратовал за чистоту русского языка. Его статья «О истреблении чужих слов из русского языка» была напечатана в журнале «Трудовая Пчела» в 1759 году. «Восприятие чужих слов, а особливо без необходимости, есть не обогащение, а порча языка»,- утверждал он.

Конечно, Сумароков не всегда понимал значение так называемой международной лексики, то есть научно-технических, политических и культурных терминов, а также слов, обозначающих новые понятия повседневной жизни. Особенно он восставал против заимствования таких слов, которые ему казались синонимами коренных русских слов и в которых он не видел новых оттенков значения. Зачем вводить слова «суп» и «соус», если в русском языке есть слова «похлебка» и «поливка». «На что же нам вводить чужие слова?.. Чужие слова всегда странны будут, и знаменования их не так изъяснительны и следственно введут слабость и безобразие в сильный и прекрасный язык наш. А то еще и страннее, когда мы то называем или еще и пишем чужестранными словами, чему у нас есть точные свои названия...», - писал он («О коренных русских»).

Проникновение иностранных слов в русский язык в XVIII веке шло не только путем непосредственного заимствования вместе с предметами быта, но и через переводы. Переводы, как известно, были главными каналами, через которые проникали новые понятия вместе со словами, их называющими. Поэтому Сумароков грозно обрушивался на переводы и переводчиков, видя в них весь корень зла. Характеризуя одну из переводных книг по истории, он говорит: «Обогащается общество переводными книгами; но сии книги в потомстве почти все исчезнут, и веку нашему славы они не принесут; лучше бы никогда не просвещати, незнающих чужих языков, Ролленовой историей, нежели его срамить язык и склад наш». В другом месте он пишет о том же переводе: «Древняя история неоцененного Роллена доставляет читателю, незнающему иностранных языков, некоторые сведения, а язык наш заражает как моровая язва».

Очевидно, Сумароков также считал, что переводы явля­ются помехой развитию отечественной литературы. Правда, не следует забывать, что приведенные высказывания направ­лены против Тредиаковского, переводчика «Всемирной истории» Роллена и литературного противника Сумарокова и поэтому не могут считаться совсем беспристрастным. Тем не менее они выражают отношение Сумарокова к переводам и переводной литературе. Намного прогрессивнее была точка зрения Тредиаковского, который писал: «И так, да переводят, которые цветут из наших искусством языков, все, что достойнейшее в чужих языках на наш Российский язык».

Однако общие тенденции эпохи не могли не коснуться Сумарокова, и он, как и многие его современники, затро­нул ряд вопросов теории перевода. Основное его требование к переводчику - это требование хорошего знания обоих языков - как иностранного, так и родного, русского: «...сильну быть в италианском языке.., а с наслышки и привычки по-русски уметь не можно» («О критике»). Переводчик должен быть образован, необразованному че­ловеку нечего и браться за переводы: «А ты, несмысленный, вспеваешь гласом диким».

Это требование имело большое значение в середине XVIII века, когда было очень много переводчиков-дилетантов. Так, офицеры гвардии, более или менее знающие иностранные языки, снабжали и театр и Московский университет своими переводами иностранных пьес. Эти переводы далеко не отличались литературными достоинствами.

Переводчик, по мысли Сумарокова, ни в коем случае не должен прибегать к заимствованиям. Всякое иностранное понятие должно быть передано русским словом (очевидно, при помощи так называемого семантического приноравливания). Он резко критикует переводчиков за то, что они «сорили французскими словами по данной от них росписи, написанной Российскими буквами, без переводу, ибо де редкое французское слово на Российский язык перевести удобно». В этой критике проявляется, с одной стороны, страстная любовь Сумарокова к родному слову, а с другой - непонимание того факта, что новые вещи и понятия далеко не всегда могли быть названы русскими словами. Поэтому он и насмехается над теми пере­водчиками, которые хорошо понимали необходимость в заимствованиях из иностранных языков.

Сумароков резко высказывался против буквального перевода. Он понимал недопустимость лексического и синтаксического копирования, поскольку каждый язык имеет свои национальные особенности:

 

«Имеет в слоге всяк различие народ, // Что очень хорошо на языке французском, // То может в точности быть скаредно на русском. // В спряжении речей его ты не вдавайся // И свойственно себе словами украшайся».

Сумароков считал, что переводчик не должен слепо сле­довать синтаксическому построению оригинала. Русский порядок слов, синтаксическое построение предложения играет, по его мнению, огромною роль в переводе. Одного знания слов иностранного языка далеко не достаточно. Поэтому словарь не может помочь неопытному переводчику; если он слепо будет следовать конструкциям переводимого произведения, результат будет плачевный: «Хотя перед тобой в три пуда лексикон, // Не мни, чтоб помощь дал тебе велику он, // Коль речи и слова поставишь без порядка // И будет перевод твой некая загадка, // Которую никто не отгадает ввек; // То даром, что слова все точно ты нарек».

Цель перевода - это передача всех особенностей произведения, его духа, его выразительности, то есть особенностей его формы: «Когда переводить захочешь беспорочно, // Творцов мне дух яви и силу точно».

Перевод - это творческая деятельность, которая требует тщательного выбора слов, а также конструкций и форм: «Не мни переводя, что склад в творце готов, // Творец дарует мысль, но не дарует слов».

Под творцом Сумароков имеет в виду автора оригинального произведения.

Таким образом, как всякий русский писатель XVIII века, Сумароков занимался вопросами теории перевода и отвел им немалое место в своей Эпистоле I (О русском языке). Это, конечно, не случайно, ибо развитие русского литературного языка того времени было тесно связано с переводами.

Он не был чужд и практике перевода. Здесь мы особенно остановимся на переводе «Гамлета». В 1745 году Сумароков напечатал свой перевод «Гамлета» в стихах. Это был первый перевод Шекспира на русский язык, хотя «Гамлет» в его переложении мало походил на самого себя.

В Эпистоле II (о стихотворстве) среди великих писателей Сумароков упоминает Шекспира, хотя его отношение к Шекспиру характерно для классициста. Он пишет: «Мильтон и Шекеспир, хотя непросвещенный». В примечаниях к Эпистоле, целью которых было разъяснить русскому читателю ряд понятий, ему неизвестных, и дать представление о тех писателях, которые в ней упоминаются, Сумароков следующим образом пишет о Шекспире: «Шекеспир, аглинский трагик и комик, в котором и очень худого и чрезвычайно хорошего очень много».

Сумароков впервые познакомил русское общество с Шекспиром, но перевод его имеет все характерные особенности переводов эпохи классицизма. Это - перевод-переделка. Правда, Сумароков старался придать своему переводу ту мрачность, которая, по его мнению, соответствовала содержанию трагедии Шекспира. В пьесу введено много дополнительных персонажей. Согласно условности трагедии классицизма, у каждого действующего лица есть наперсник или наперсница, а у Офелии даже мамка. Полоний вводится как «наперсник Клавдиев». Конец трагедии счастливый - Полоний и Клавдий умирают, а Гамлет и Офелия живы.

В своем отношении к Шекспиру Сумароков следовал Вольтеру, который писал лорду Болингброку: «Шекспир - творец Английского театра, он обладал гением сильным и обильным, без малейшего знания правил. Скажу вам вещь странную, но истинную: достоинства этого поэта погубили ваш театр».

Перевод «Гамлета» вызвал настолько резкую критику современников, особенно Тредиаковского, что Сумарокову пришлось серьезно защищаться. В первую очередь Тредиаковский критиковал Сумарокова за самый метод перевода. «Гамлет, как очевидные сказывают свидетели, переведен был прозою с английские Шекеспировы, а с прозы уже сделал ее почтенный автор нашими стихами».

Тредиаковский глубоко разбирает и самый язык перевода. Возмущение его прежде всего вызывает русская форма иностранных имен: «Офелью, Полонью вместо Офелию, Полонию». Критикует он Сумарокова и за использование слов, которые в то время уже находились за пределами литературного языка: «... при том, вводит наш автор в свои сочинения неупотребительные слова: отколе в «Гамлете».

Тредиаковский критикует Сумарокова и за использование таких слов или словосочетаний, которые, благодаря нескольким лексическим вариантам своего значения, являются двусмысленными, и приводит следующий пример: «В трагедии «Гамлет» говорит у Автора женщина именем Гертруда, в д. II в яв. 2, что она «И на супружню смерть не тронута взирала».

Со всей откровенностью эпохи Тредиаковский доказывает неправильность словоупотребления Сумарокова и пишет: «... надлежало бы ему написать такой стих: «И на супружню смерть без жалости взирала».

Что касается монолога Гамлета из третьего действия, то в русском переводе, действительно, передано только самое содержание монолога. Сумарокова, очевидно, поразила его основная философская мысль о жизни и смерти. К точности он не стремился, делал добавления, а также менял и расположение элементов монолога. Переведен монолог шестистопным рифмованным ямбом. Рифмы парные, как в героическом стихе. Язык монолога очень архаичен: «Отверсть ли гроба дверь и бедствы окончати // Или во свете сем еще претерпевати? // Когда умру: засну, ...засну и буду спать, // Но что за сны сия ночь будет представлять».

Такое отношение к переводимому произведению было в духе эстетики классицизма. Поэтика XVIII века характеризовалась принципом абсолютной ценности искусства. Эта абсолютная ценность существовала вне эпохи, вне языка, вне творческой личности автора. И это стремление к абсолютно прекрасному отражалось и на переводах. Если переводчику казалось, что он может улучшить оригинал, он изменял его.

Эти отклонения от оригинала, которые имели целью его «украсить», так и назывались - «прекрасные неточности».

1963 год

Фото - Галины Бусаровой