Чтение для всех. Всеволод Азаров. Рассказ о друге (отрывок).

Из воспоминаний о Всеволоде Рождественском


 

Я знал Всеволода Александровича Рождественского в продолжении многих десятилетий. Учась в его поэтической мастерской, я участвовал в коллективных переводческих работах, поездках на север и на юг, к друзьям в братские республики.

И всё-таки ни одно из этих длительных общений не оставило в душе моей такого следа, как душевная близость в годы Великой Отечественной войны, хотя видеться нам в ту пору доводилось крайне редко.

Но адреса наши – полевая почта 1001 (моя) и полевая почта вч-31 (Всеволода Александровича) звучат для меня сейчас фронтовым паролем.

Ведь всю войну наша духовная творческая связь не прерывалась. В.А.Рождественский сперва на Волховском, Ленинградском, а потом на Карельском фронтах, я на Краснознаменном Балтийском фронте следили за выступлениями друг друга на фронтовой печати и по выходившим в осаждённом Ленинграде поэтическим сборникам.

Когда в 1942 году в Ленинградском отделении Гослитиздате вышла книга моих стихов «Ленинграду», Всеволод Александрович сумел во фронтовой обстановке откликнуться на неё – сперва пространным письмом, а потом требовательной, но доброжелательной рецензией в №2 журнала «Звезда» за 1943 год.

У меня сохранился этот номер, посвящённый прорыву блокады. Там, на обложке (это вошло в тогдашнюю традицию журнала), было опубликовано и стихотворение Всеволода Рождественского «Грозная сила», посвящённое победе под Ленинградом, к которой он был лично причастен.

Сокрушительно, неудержимо, // Доблестью бессмертною сильна, // Нашей Красной Армией любимой // Движется могучая стена.

Я перебираю листки его фронтовых писем, которые Всеволод Александрович адресовал мне в Ленинград в 1943-1944 годах.

Во время войны наши семьи находились на Урале, в деревне Чёрная. Жёны преподавали в сельской школе, где вместе с уральскими детьми учились и наши.

5 мая 1943 года, только что вернувшись из предоставленной с фронта командировки для свидания с близкими, Всеволод Александрович писал: «Жаль, что все скупо отпущенные дни ушли на дорогу и пришлось пробыть только четыре дня. Но я видел своих, и деревню Чёрную, и тысячу знакомых, в том числе и вашу Лиду – но всё это, как в быстром калейдоскопе… Но как я благодарен судьбе и за это!»

И сразу же он переходил к главному, волновавшему его.

«Вся наша литература сейчас – это фронт, и не должно быть иначе. Война определяет не только тематику, но и проблемы стиля (о которых пора уже думать, материал и властно этого требует).

Я с интересом прочёл бы что-либо цельное о нашей будничной фронтовой работе».

И конечно же, его привлекают новые стихи фронтовых товарищей: «Мне прислали однотомник стихов К.Симонова… читал его с большим интересом. Нравится многое, хотя и досадно становится за руссудочность и кокетство синтаксисом. С трудом продирается он к смысловой и эмоциональной простоте, но его поэтической честности я верю. Он ещё скажет много хорошего. И говорил в прошлом. Поэму «Первая любовь» я просто люблю так же, как ряд стихов из фронтового цикла С тобой и без тебя». Задела меня и поэма Светлова. Но уже совершенно другим – чистотой эмоциональности. Это же свойство – и неожиданно! – открылось мне и в последней лирике А.Суркова».

Оценки эти очень характерны для Вс.Рождественского, поэта-фронтовика, соответствуют тем переменам, которые произошли в нём самом. Мне хочется привести здесь его стихи, присланные с Волховского участка фронта на Ораниенбаумский, где я тогда находился. Стихи эти, написанные в двадцатые годы, не печатались, они пропали в блокаду вместе с архивом поэта. Всеволод Александрович восстановил их по памяти. В них он как бы переосмысливает пережитое, определяет новое содержание и направление своих творческих поисков. Стихи эти понадобились ему на войне.

Что толку – поздно или рано // Я замолчу. // Я пью из своего стакана, // Я так хочу. // Сплетая радость и страданье // В узор живой, // Вся жизнь моя – одно дыханье, // Единый строй. // Не говори мне: «это надо» // Иль «должен ты». // Какой же разум есть у сада, // У высоты? // Порви мой вздох на вольной ноте, // Гаси звезду, // Ударь винцом меня в полёте, // Я упаду. // Но и в последнее мгновенье // Зрачок, горя, // Заледенит изображенье // Твоё, заря!

Так продолжал думать человек, прошедший долгий трудный путь от мечтателя, созерцателя красоты до воителя за эту поруганную врагом красоту. Пешком, шатаясь от истощения, брёл он в январе 1942-го на передовую. Он участвовал в боях подо Мгой и Синявином.

Мастер чеканного, строгого стиха, он сочинял для армейской газеты всё: стихотворные лозунги, подписи под карикатурами, письма семьям отличившихся в битвах воинов, призывные стихи, песни.

 

Песня его о пулемётчике Смирнове вела полк в атаку.

И в списке награждённых при взятии деревни Виняглово значилась и фамилия воина-поэта.

 

В дни прорыва блокады Всеволод Рождественский был всё время с частью Волховского фронта, шедшей в наступление первой, первой соединившейся на ледяных просторах с воинами-ленинградцами.

Участник Октябрьского штурма, двух героических оборон города Революции, Всеволод Александрович Рождественский предварил свою книжку фронтовых стихов «Ладога», подписанную к печати 5 марта 1945 года, за два месяца до великого Дня Победы, скромным посвящением: «Боевым друзьям Волховского и Карельского фронтов». Были в ней и примечательные строфы одного из лучших его фронтовых стихотворений о Великом Новгороде, в котором поэт побывал сразу после освобождения.

Гремит орудий слава вечевая, // И медное, как колокол-старик, // Над нами солнце, тучи разрывая, // Раскачивает гневный свой язык!

Это в эти дни, пожалуй, писалось отосланное мне на Ораниенбаумский плацдарм, письмо от 4 февраля 1944 года.

«Дорогой Сева!

Ваше письмо нашло меня в самые горячие дни. Мы всё время в движении, так же как и Вы. У вас события нарастают даже быстрее, хотя и здесь каждый день приносит замечательные новости. Я просто счастлив, что судьба дала мне возможность видеть много незабываемого. И какое это поднимающее чувство – идти с победой по освобождаемой древней русской земле, где каждое название говорит о чём-то давнем и исконно русском. Хочется именно в такое время не прерывать дружеской нити. У меня особое отношение к фронтовым друзьям и к тем, кто сохраняет память обо мне в такое время, когда другие видят только тех, кто им непосредственно полезен. Войной проверяется многое – и дружество в том числе.

Мне кажется, то в послевоенный период многие из прежних приятелей просто не поймут друг друга. Между ними ляжет непереходимая черта. Будут разные интересы, разное жизнепонимание, разное ощущение истории. Если бы я попал сейчас в Москву или Ташкент, мне бы и сейчас это бросилось в глаза.

И как хорошо, что к нам с Вами это не относится. На разных местах, но мы всё же ели одну фронтовую кашу.

Мне очень понравилось то, что Вы написали о своих друзьях – лётчиках. Таких людей вижу и я (по другому роду оружия), и я более чем убеждён, что именно им – простым, мужественным, скромным, любящим родную мою страну – и должно принадлежать основное место в хозяйственном и культурном возрождении нашей жизни. Во всяком случае мне – писателю – хотелось бы говорить отныне только для них. Если они будут считать наши книги достойными, хорошо и весело станет работать. Это новые люди, новая порода, вынесшая на своих плечах всю тяжесть войны и сумевшая добыть победу – что было далеко не лёгким делом. Их дальнейшей жизнью отчасти определяется и судьба нашего литературного поколения. Мы всё же были только предшественниками и робкими начинателями. Подлинные книги о пережитом ещё в будущем. И напишет их только та рука, которая умела воевать.

Не знаю точно, когда это будет, но мы ещё должны увидеть небывалый расцвет советской нашей литературы. А если нас при этом и забудут помянуть добрым словом, мы не вправе обижаться. Но у многих ли найдётся достаточно нравственной силы признать скромность своего места и сказать пушкинские слова: «Здравствуй, племя, младое, незнакомое!»

Дорогой друг, меня всё чаще преследуют сейчас мысли о возвращении к своему рабочему столу. Теперь это становится уже реальной мечтой. А я всё время задаю себе вопрос: как это будет? И что нужно всем нам делать?»

В книжке фронтовых стихотворений Всеволода Рождественского, откуда я привёл перед этим письмом поразительные строки о разбитом и всё же бессмертном Великом Новгороде, над которым – словно медный колокол солнце, есть не менее выразительные строки о юном связисте, обеспечившем ценою жизни победу.

Снаряды ложатся к его изголовью, // И огненный катится вал, // Откинутый навзничь, забрызганный кровью, // Концы он надёжно зажал. // Бегут от штыков голубые мундиры, // Ложатся во рвах без конца. // Налажена связь. И слова командира // Летят через сердце бойца.

Не уподоблены ли судьба и назначение самого поэта доблести его героев?!

Скромный, требовательный к себе певец-воин так сказал в стихах, обращённых к фронтовым побратимам-победителям:

И в час, когда на солнечной поляне // Сойдёмся мы при кликах ликований, // Я, как заздравный кубок, подниму Строфу мою: в годины испытаний // И я служил народу своему!