Ищите «идеального» партнёра после преодоления

своих внутренних конфликтов


         Изучая теорию личности, необходимо обратить особое внимание на то значение, которое любовь и секс имеют для людей, принадлежащих к уступчивому типу. Любовь часто представляется такому человеку единственной целью, к которой стоит стремиться и ради которой стоит жить. Жизнь без любви кажется скучной, бесполезной, пустой. Используя высказывание Фрица Виттельса, по поводу навязчивых поисков любви у невротиков, она становится призраком, за которым они гонятся, исключая из жизни все остальное. Люди, природа, работа и любые развлечения или интересы полностью теряют свой смысл, если не присутствуют некие любовные отно­шения, придающие им живость и остроту. Тот факт, что в условиях нашей цивилизации такое навязчивое стремление чаще и в более яркой форме проявляется у женщин, чем у мужчин, породил представление о том, что это специфически женская страсть. В действительности она не имеет ничего общего с женской или мужской природой, а является невротическим феноменом в том смысле, что это иррациональное навязчивое влечение.

Если мы поймем структуру уступчивого типа, мы сможем понять и то, почему любовь имеет для него исключительно важное значение, почему «если это и безумие, то в своем роде последовательное». В свете его противоположно направленных тенденций любовь действительно является единственным путем, посредством которого могут быть осуществлены все невротические потребности. Она обещает удовлетворить потребность быть любимым одновременно с потребностью в доминировании (через любовь), потребность быть на вторых ролях одновременно с потребностью превосходить других (посредством безраздельной заботы о нем партнера). Она позволяет ему отреагировать все свои агрессивные побуждения, пользуясь каким-либо удобным, невинным или даже похвальным поводом, и в то же самое время позволяет ему выражать все те внушающие любовь качества, которыми он обладает. Более того, поскольку он не осознает, что его трудности и страдания проистекают из конфликтов, кроющихся внутри него, любовь манит его как надежное средство избавления от всех них: если только он сможет найти человека, который будет любить его, все станет хорошо. Нетрудно сказать, что эта надежда обманчива, но мы должны также понять логику его более или менее бессознательного рассуждения. Он думает: «Я слаб и беспомощен; до тех пор, пока в этом враждебном мире я один, моя беспомощность создает опасность и угрозу. Но если я найду кого-нибудь, кто будет любить меня больше всех других, опасность исчезнет, ибо он (она) защитит меня. С ним мне не нужно будет утверждать себя, ибо он будет понимать и давать мне то, что я хочу, и мне не надо будет даже просить или объяснять. На деле – моя слабость станет ценным качеством, потому что он будет любить мою беспомощность, а я смогу опереться на его силу. Та инициатива, которую я просто не могу проявлять ради себя, расцветет, если она будет служить на пользу ему, или даже себе, но только потому что этого хочет он».

Он полагает (опять реконструируем это в виде словесно формулируемого рассуждения, которое частично складывается из размышлений, частично – из чувств, а частично – вполне бессознательно): «Для меня мучение быть одному. И не только потому, что я не могу в одиночку получать удовольствие. Даже более того, я чувствую себя потерянным и полным тревоги. Конечно, я могу сходить в кино один или почитать книгу в субботу вечером, но это унизительно, потому что это будет показывать, что я никому не нужен. Поэтому я должен тщательно составлять свои планы, чтобы никогда не оставаться одному в субботу вечером или в любое другое время, коли на то пошло. Но если я встречу глубоко любящего меня человека, он освободит меня от этой пытки; я никогда не буду одинок; все, что в данный момент лишено смысла, будь это приготовление завтрака, или работа, или любование закатом, все станет радостью».

И он думает: «У меня нет уверенности в себе. Любого другого человека я всегда воспринимаю как более компетентного, более привлекательного, более одаренного, чем он сам. При этом даже то, что мне удалось совершить, не имеет значения, потому что в действительности я не могу приписывать эти достижения себе. Возможно, я блефовал, или, возможно, это был просто счастливый случай. Я определенно не могу поверить, что смогу это сделать еще раз. И если люди действительно узнают меня, мне от этого не будет никакой пользы. Но если бы я нашел кого-либо, кто любил бы меня таким, какой я есть, и для кого я бы был самым важным в жизни, тогда я бы кем-то стал». Поэтому неудивительно, что любовь обладает всей притягательностью миража. Неудивительно, что за нее должны цепляться, предпочитая ее тяжелому процессу изменения изнутри. Чем сильнее у уступчивого типа тенденция к отстраненности, тем вероятнее, что даже простая сексуальность будет заменять ему любовь. Сексуальные отношения будут переоцениваться им, подобно любви, за свою «способность решить все проблемы».

Если мы будем осторожны, чтобы избежать двух крайностей: крайности считать вполне естественным, когда пациент целиком сосредоточивается на любви, и крайности ее отрицания как «не­вротической», – то мы увидим, что ожидания уступчивого типа в этом отношении логически вытекают из его философии жизни. И слишком часто – или всегда? – в невротических проявлениях мы обнаруживаем, что рассуждение пациента, сознательное или бессознательное, является безупречным, но основывается на ложных предпосылках. Ложность этих предпосылок заключается в том, что он ошибочно принимает свою потребность в любви и привязанности и все, что вытекает из нее, за подлинную способность любить и что он полностью упускает свои агрессивные и даже разрушительные наклонности. Другими словами, он упускает весь невротический конфликт. Что он ожидает, так это покончить с вредными последствиями нерешенных конфликтов, ничего не меняя в самих конфликтах, – позиция, характерная для любой невротической попытки решения. Вот почему эти попытки неизбежно обречены на неудачу. Что касается любви как средства решения, необходимо, однако, сказать следующее. Если человеку уступчивого типа посчастливится найти партнера, обладающего одновременно и силой, и добротой, или чей невроз соответствует его собственному, возможно, он познает свою долю счастья. Но, как правило, взаимоотношения, от которых он ожидает «рая на земле», лишь погружают его в еще более глубокое несчастье, с которым он, если действительно захочет, вполне может справиться самостоятельно, без какой-либо помощи извне. Но это потребует от него исключительно собственных усилий, а не усилий «идеального во всех отношениях» партнера. Ведь слишком велика вероятность того, что он привнесет в эти взаимоотношения свои конфликты и, таким образом, разрушит их. Даже самая благоприятная возможность может в лучшем случае лишь несколько облегчить переживаемые им страдания; до тех пор, пока его конфликты не разрешены, его развитие будет блокировано.

Потребность ощущать свое превосходство, хотя она и составляет общую черту невроза, здесь следует подчеркнуть особо, в силу ее неразрывной связи с отстраненностью. Выражения типа «замок из слоновой кости» и «гордое одиночество» свидетельствуют о том, что даже в обычном языке отстраненность и позиция превосходства почти всегда связаны.

         Вероятно, никто не сможет вынести одиночество, если не обладает особенной силой воли и ума и не ощущает своей уникальной значимости. Это подтверждается клинической практикой. Если у отстраненного человека временно поколеблено чувство собственного превосходства либо в результате какой-то конкретной неудачи, либо вследствие усиления внутренних конфликтов, он будет неспособен выносить одиночество и начнет лихорадочно добиваться любви, привязанности и защиты. Колебания такого рода часто присутствуют в истории его жизни. Он мог вообще вести изолированную жизнь, не испытывая при этом никаких особых неудобств. Он мог фантазировать, как в будущем совершит нечто исключительное. Но позднее эти мечты разбились о скалы реальной действительности. Все, что он хочет вначале, – это чтобы ему помогли найти любовь в той или иной форме. Лишь почувствовав себя значительно сильнее, он с огромным облегчением обнаруживает, что для него гораздо предпочтительнее «жить одному и что такая жизнь ему нравится», чем на данном этапе полностью менять свой уклад и приспосабливаться к укладу «идеального» партнера. И тогда наступает подходящий момент для «начала проработки его отстраненности» и начала движения в реальной действительности к поиску партнера, обладающего «букетом достоинств и недостатков», возможно, имеющим свои собственные внутренние конфликты. Только в этом случае может возникнуть полноценный партнерский союз.

В случае человека отстраненного типа потребность в превосходстве имеет определенные специфические черты. Питая отвращение к действительной борьбе и реальному соперничеству, он не хочет реального превосходства, достигаемого посредством соответствующих усилий. Скорее он полагает, что сокровища, заключенные в нем самом, должны получить признание без какого-либо усилия с его стороны; его скрытое величие должно ощущаться без того, чтобы он хотя бы шевельнул пальцем.

Другой формой выражения чувства собственного превосходства является ощущение своей уникальности. Это прямой результат его стремления чувствовать себя отдельно от других и не таким, как другие. Он мог бы сравнить себя с «деревом, одиноко стоящим на вершине холма». Эмоциональная жизнь отстраненного человека не укладывается в определенные рамки так же строго, как жизнь других описанных типов. Индивидуальные вариации в этом случае более разнообразны.

Например, художники отстраненного типа, демонстрировавшие в свои творческие периоды, что они могут не только глубоко чувствовать, но также способны передавать, выражать свои чувства.

Для психического равновесия крайне важно, чтобы имелись области, открытые для спонтанного эмоционального переживания. Например, своего рода спасением могут быть творческие способности. Однако в оценке таких излечений нужна осторожность. Прежде всего было бы ошибкой делать какие-либо обобщения по этому поводу: то, что может означать спасение для одного отстраненного человека, не обязательно имеет какой-либо подобный смысл для другого. И даже для него оно, строго говоря, не является «исцелением» в смысле радикального изменения невротических основ. Оно просто дает ему возможность вести более приятный и не столь беспокойный, как ранее, образ жизни.

Чем больше сдерживаются эмоции, тем вероятнее, что основной упор будет сделан на интеллект. Человек тогда будет ожидать, что все можно решить исключительно силой разума, как если бы простого знания собственных проблем было бы достаточно для их разрешения. Или как если бы один только разум мог устранить все беды мира!

В свете всего сказанного относительно человеческих взаимоотношений отстраненного человека становится ясно, что любые тесные и длительные отношения будут подрывать его отстраненность, если только его партнер не будет в равной степени отстраненным человеком и в силу этого будет добровольно уважать его потребность в дистанции или если по каким-либо другим причинам он не будет хотеть и уметь адаптироваться к таким потребностям. Он может быть способен на интенсивные кратковременные отношения, а именно отношения, в которых он появляется и исчезает. Они хрупки, и любое обстоятельство может ускорить его уход.

Сексуальные отношения, будучи мостиком, связывающим его с другими людьми, могут приобретать для него чрезмерно важное значение. Он будет получать удовольствие от них, если они мимолетны и не вмешиваются в его жизнь. Они должны быть отгорожены от других дел. С другой стороны, он может взрастить в себе безразличие такой большой степени, что оно не допустит никакого нарушения границ. Тогда всецело воображаемые отношения могут заменить реальные. В движении к людям человек пытается создать у себя доброжелательное отношение к окружающему его миру. В движении против людей он вооружает себя для выживания в обществе, пронизанном соперничеством. В движении от людей он надеется достичь определенной целостности и безмятежности. Фактически все эти три отношения не только желательны, но и необходимы для нашего человеческого развития. Только тогда, когда они возникают и действуют в рамках невроза, они становятся навязчивыми, ригидными, теряют избирательность и приобретают взаимоисключающий характер. Это значительно уменьшает их ценность, но не уничтожает ее окончательно.

Таким образом, сверхважная функция невротической отстраненности заключается в том, чтобы не допускать действия и развития основных конфликтов. Она представляет собой наиболее радикальную и наиболее эффективную из защит, воздвигнутых против них. Будучи одним из многих невротических способов создания искусственной гармонии, невротическая отстраненность – это попытка решения путем избегания. Но оно не дает подлинного решения, потому что остаются навязчивые стремления к близости, а также к агрессивному доминированию, эксплуатации и превосходству над другими, и они продолжают изматывать их носителя, если не сковывать его активность вообще. Наконец, нельзя достичь никакого реального ощущения внутреннего покоя или свободы до тех пор, пока продолжают существовать противоречивые системы ценностей.

Благодарность

Редакция газеты «Мир и Личность» выражает благодарность за возможность ознакомить наших читателей с научными материалами Самарского Государственного Педагогического института в области теории личности в западноевропейской и американской психологии.

«Хрестоматия по психологии личности» (редактор-составитель Д.Я.Райгородский, 1996 г.)

Эта книга возникла и является первым в отечественной практике изданием, где изложены теории личности величайших психологов ХХ века. Хрестоматия поможет читателю осмыслить значение разных теорий в постижении сложного мира личности.

Самара: Издательский Дом «Бахрах», 1996 – 480с.

Фото - Галины Бусаровой