Классик станет ближе. Прославленный, противоречивый, протестующий лорд Джордж Гордон Байрон


         Кажется странным, почему Байрон (1788-1824) сделался революционером и синонимом всего революционного, всего протестующего в Европе, в то время, как он родился лордом и принадлежал к аристократии. Казалось бы, что это принадлежность к аристократии должна была заранее его направить в сторону защиты старых общественных устоев.

Но это, конечно, не всегда так бывает, и мы можем довольно легко вскрыть причины, которые заставили Байрона уйти из аристократического мурья.

Вся фигура Байрона полна мучительных противоречий. Родился он лордом, но его личные обстоятельства повернулись очень скорбно. Он унаследовал совершенно ничтожное имущество. Он был полунищим лордом, а его гордость, которая в него впиталась вместе с его принадлежностью к английской аристократии, натыкалась на невозможность проявить себя, прежде всего в силу недостаточности средств. Затем Байрон был дивно-красивый человек, но он от природы был хром. Он от этого страдал. В конце своей жизни он написал одну драму («Преображенный урод»), которой не кончил, на тему об уроде с прекрасной душой, который страдает из-за своего уродства

Это был человек необычайно чуткий. И такие обстоятельства, как знатность и бедность, красота и уродство, на эту чуткую душу с самого начала наложили какое-то странное, печальное клеймо, Чуткость его была особого характера. От своих предков Байрон унаследовал бурные приступы гнева, которые иногда выливались в настоящие припадки бешенства. А насколько он, с другой стороны, был способен поддаваться влиянию красоты или сострадания, видно из того, что с ним несколько раз были случаи, когда он под влиянием эстетического впечатления падал в обморок с судорогами. Когда, например, он видел игру знаменитого актера Кина или когда ему приходилось присутствовать при перевязке раны, он мог заливаться слезами, как женщина.

Эта невероятная нежность, связанная с крайним самомнением и гордостью, создавала прекрасную почву для столкновения с обществом.

Чем дальше, тем больше трений возникало между Байроном и английским обществом. Оно само создавало из Байрона того крупного революционера мысли и политики, каким мы впоследствии его видим.

Если бы английское общество сделало какие-нибудь шаги, чтобы приласкать Байрона, чтобы примириться с ним, может быть, он остановился бы на каком-нибудь промежуточном звене; но оно его оскорбляло, оно его унижало, окружало враждебностью, сплетней, оно его естественные молодые порывы превращало в басни о его необыкновенной порочности, преступности, и он постепенно замыкался в себя, в свою гордыню, и был даже готов сказать, что все злые россказни о нем – правда, усугубить сплетню.

Первые его поэтические произведения дали ему большую славу. Но вместе с тем они же вызвали самую недружелюбную, самую едкую критику со стороны защитников условной морали, а позднее он уже стал писать назло им все более и более аморальные вещи, и с господствующей английской критикой порвал окончательно.

Эти обстоятельства вынудили Байрона бежать из Англии искать другого пристанища. Он всегда стремился к азиатским странам, его тянуло на юго-восток. Ему казалось, что там гораздо больше свободы в жизни, менее связанной с предрассудками; он почти всю свою жизнь и прожил в Италии и на Юго-востоке.

А Европа с удивлением, с восхищением, иногда с озлоблением, следила за этой странной личностью. Он любил швырять деньгами, которых много зарабатывал литературным трудом. Он любил эффектно одеваться, любил в городах, в какие он являлся, старался сейчас же поразить жителей какой-нибудь странностью, прогреметь хотя бы даже и скандально. А рядом с этим дендизмом, с этим пусканием пыли в глаза — огромное благородство и полная готовность всегда поддержать слабейшую сторону, рыцарство, большой уклон к революции. Байрон, например, демонстративно дружил с итальянскими карбонариями, тогдашними итальянскими революционными заговорщиками, подчеркивал свое участие в этом движении, давал деньги на всевозможные революционные попытки, в Венеции например, и т.д.

Рядом с этим время от времени Байрон дарил миру изумительные, совершенно неожиданные, непохожие на все прошлое, произведения.

Самые свирепые враги обезоруживались не могли не признать, что это великолепно по языку, по смелости мысли, по полету фантазии. Но вместе с тем каждая такая вещь возбуждала громкие споры, потому что в глухой период реакции это были молниеносные удары по всему базису тогдашней реакционной общественности, причем, повторяю, Байрон реже касался в своих произведениях вопросов политических, а больше всего напирал на быт. Тут он не находил слов для того, чтобы обвинить во всяких уродствах верхи и мещанские низы Европы, доказывая, что все в ней — купля и продажа, что все мелко, что все в ней подражательно, что от всего этого нужно бежать куда-то до тех пор, пока нельзя этого разрушить.

И кончил он свою короткую жизнь – он умер в 36 лет – тоже очень эффектно. Как всякий тогдашний либерал, каким был Байрон, он питал большое пристрастие к древней Греции. Первые попытки греков к восстанию против турецкого ига вызвали в нем огромный подъем настроения. Байрон всей душой отдался греческому восстанию. Он был как бы первым министром его, главным полководцем. Он проявил большие политические способности. Байрон стал во главе греков, взбунтовавшихся против господствующих классов Турции, и во время этой борьбы в Греции, в болотах Миссолонги, умер.

Такова была жизнь этого странного человека. Многие говорят, что это был чудящий барин. Да, это правда: наполовину это действительно хандрящий аристократ. Эти барственные причуды не оставляли Байрона никогда – ни в его произведениях, ни в его внешних выходках. Но всему есть свои границы. Когда «барин» гениален, когда его чудачества потрясают устои установившегося общества в период абсолютной победы реакции, как это было в 20-е годы XIX века, то он приобретает огромное значение. Этот чудящий барин принадлежал несомненно к лучшим людям того времени.

Влияние его на мировую литературу огромно. Во всякой литературе можно найти подражание Байрону. Сильно это влияние и в русской литературе. У нас и незначительные писатели, вроде Бестужева-Марлинского, были переполнены байронизмом, и наши великие писатели Пушкин и Лермонтов были под обаянием Байрона настолько, что произведения Пушкина первого периода и даже такое, как «Евгений Онегин», должны быть отнесены к байронической школе, так же точно, как большинство произведений Лермонтова. Всюду в литературе мы видим отблески духа этого чудящего барина.

В чем же сказалась литературная деятельность Байрона, беря, конечно, только самые крупные проявления ее? Он жадно искал образца выпрямленного, смелого человека. И найти его ему казалось возможным, во-первых, на Востоке, то есть там, куда цивилизация европейская еще не проникла. Восток этот он очень идеализировал. Всех этих греков, малоазиатских турок он знал в то время мало. Позднее, может быть, он узнал их лучше. Он их идеализировал и создавал яркие сказки, которым в действительности ничто не соответствует, которые не отражали подлинного Востока. Но это были яркие сказки, с большими страстями, с какими–то огромными перипетиями, с пышной восточной пламенностью.

         Весь тот чрезмерный, ходульный, оперный Восток, который потом в течение долгого времени держал в плену умы, был в значительной мере создан Байроном. Он ему придал наибольший размах. Его произведения, как «Абидосская невеста», и сейчас могут читаться не без удовольствия, хотя интерес к ним несколько упал. «Бахчисарайский фонтан» Пушкина есть чисто байроническая поэма, написанная не столько с живого Крыма, сколько по поэмам Байрона. У Байрона тоже есть такие задумчивые, мечтательные султаны, которые расправляются со своими неверными женами, есть смелые любовники, которые переплывают моря, чтобы свидеться с предметом своей страсти, люди, в которых вулкан страстей, которые сшибаются друг с другом, как большие звери. Ему кажется, что самая атмосфера, и костюмы, и оружие, и простота нравов, и непосредственность страсти, – что все это имеет бесконечное преимущество перед застывшим прозаическим обществом Европы.

Затем второе: беспрестанно мы видим в литературах обществ замкнутых, стесненных стремление идеализировать отверженцев, отщепенцев. Романтикам все общество представляется ручными, выхолощенными мещанами, и наиболее крупные личности выпадают для них из общества. Его привлекали фигуры анархических бунтарей.

Такие произведения занимали, главным образом, первую половину жизни Байрона, когда он был молод. К ним надо отнести и его поэму «Чайльд-Гарольд».

Поэма произвела неотразимое впечатление. Почему? Дело в том, что вообще всякий романтизм представляет собой продукт самоощущения тогдашних лучших людей, лучшей части тогдашней интеллигенции, самоощущения – прежде всего как лишних людей. Некуда деться, некуда пристроиться, все пути заказаны! И в силу заказанности этих путей они уходят в философские, религиозные и поэтические мечты. Или пытаются изо всех сил, насколько это можно, трясти решетку той клетки, в которую они попали. У Байрона этот самый лишний человек оплакивал себя, страдал, но в то же время заявлял, что эти-де мои слезы, эти мои страдания – единственно ценное в мире. Это именно потому я плачу и страдаю, что я гигант, а вы карлики, и вы меня хотите засадить в ваш мирок. Я не могу его разрушить, он железный, у меня не хватает сил, чтобы его разбить, но я – остаюсь гигантом, головой касаюсь звезд, а вы остаетесь ничтожными паразитами. Мы – разные породы. И чем больше я скорблю, и чем больше я бесплоден, тем это большее доказательство того, насколько я перерос землю и земные условия. Великим людям не жить с остальным человечеством, великим людям нельзя уместиться на земле, и единственное, что отвечает хотя бы сколько-нибудь моим страстям, – это природа или, может быть, моя страсть к женщине. Причеи отмечу, что обычно женщина не может быть на такой же высоте, и поэтому следует вскоре разочарование. Лучшая женщина – это та, которая ближе к природе, не претендующая на высшие черты, а просто красивая, как красив лес и ландыш, – тогда ее можно любить, как часть природы.

Можно сказать, что Чайльд-Гарольд прошел большую дорогу в истории человечества. Это одиночка-герой. Особенно интересно проследить его эволюцию в русской литературе, где сначала появляется Онегин, – ведь это и есть «москвич в гарольдовом плаще», лишний человек. Затем – Печорин со всем его загадочным скептицизмом, а затем эта же личность переходит в разумную мыслящую личность П.Л.Лаврова, который был родоначальником интеллигентского революционного движения, и в бунтаря-бакуниста.

Гордыня, неуступчивость, нежелание пойти на какой-нибудь компромисс – это большая заслуга байронизма; в этом отношении Пушкин и Лермонтов были учителями русской интеллигенции, учителями положительными, оставившими после себя плодотворный след.

Во второй период своей деятельности Байрон мощно развился в глубину. Если первые его произведения дали целые снопы света для разных подражателей, создали определенную моду, но были до некоторой степени поверхностными при всем внешнем блеске, то такие вещи, как «Еврейские мелодии», как «Тьма» и «Шильонский узник», –  уже настоящие шедевры.

Затем в этот же период своей деятельности Байрон создал два шедевра, которые не только никогда не умрут, но которые составляют предмет все новых обсуждений. Это – «Манфред» и «Каин».

В «Манфреде» герой ничего не хочет; он знает, что ему предстоит крушение, но не сдается ни природе, ни духам, ничему существующему вне его. Это – человек невероятной гордыни. Рисует его Байрон довольно загадочно и довольно невнятно. Мы видим только большого человека с огромной волей, с огромным умом, мага, мудрость которого сказочна и привела его к тому, что он в некоторой степени господствует над природой и духами, но у которого вечно сцеплены зубы от невыносимых страданий. Он чувствует, что он не годится для мира и мир не годится для него. Он мечется, предвидя свою гибель, все презирая, кроме красоты природы, и мы видим перед собой, в сущности говоря, умирание такого человека, который не поддается ни богу, ни смерти, ни чести, а остается до конца абсолютно непокорным. Это –  в максимальных размерах поэма замкнутой в себе гордыни.

Если поставить вопрос – для чего это было нужно и Байрону и обществу, которое Байрон выражал, то можно сказать: лучший человек, интеллигент, окруженный со всех сторон морозом реакции и ужасом тогдашней послереволюционной жизни, в этом себя консервировал, в этом себя закупоривал от воздействия вредной ему среды. Интеллигенция уходила в себя, закостеневала в позе неприятия мира и не желала заключать никакого компромисса с ним, а мечтала о том, что добьется когда-нибудь хотя бы моральной победы.

«Каин» еще дальше «Манфреда» идет в этом же направлении. Это – уже протест против бога. Байрон совершенно переиначивает и переоценивает всю библейскую историю. Он выводит Каина в качестве предка байронизма, таким, каким он сам, Байрон, чувствовал бы себя на месте Каина. Это – человек глубокой мысли, который спрашивает: для чего создан мир, справедливы ли устои этого мира? Он хочет перед лицом своего собственного разума получить ответ, что значит бытие. Здесь критика пространства и времени и законов природы, которая показывает нелепость мира и законность протеста против него. И тут уже дело идет не о протесте против общественной неправды, –  Байрон хочет подняться до мироосуждения, до опорочения самого бытия.

Здесь нет мысли о том, что человек есть творческая сила. Но это все же революционное произведение, замахнувшееся уже на природу, замахнувшееся на бога, на всякое представление о добре и зле. Оно дало большой толчок мысли к протесту. И кто знает, может быть, самые великие революционеры, Лассаль,  Маркс и т.д., когда были еще мальчиками, читали «Каина» и получили первый толчок критики по отношению ко всему существующему.

Можно сказать, что и все произведения Байрона должны быть исторически переоценены. Но влияние его в ту эпоху было благотворно. Протест его был красив, и много душ он поддержал и удержал от компромисса, от перехода в мещанство. Он долго сиял, как красная звезда на небе, и действовал как сила, которая не давала поддаться разлагающему влиянию загнивающей среды.

«Байрон», Сатира и лирика, под редакцией М.Н.Розанова, Госиздат, 1927

На фото представлена работа Р.Весталла "Байрон"