Выдающийся российский художник и просветитель А.П.Антропов


         Алексей Петрович Антропов родился 25 марта 1716 года. С детских лет он видел перед собой примеры серьезного отношения к мастерству: дед художника был слесарем Московской оружейной палаты и своему делу обучил сына — отца художника. Петр Антропов, солдат лейб-гвардии Семеновского полка, работал слесарным и инструментальным мастером Петербургского оружейного двора и канцелярии от строений. Канцелярия ведала всеми техническими и художественными работами на многочисленных придворных постройках и объединяла различных рабочих и мастеров, строителей и художников. Семья русских оружейников Антроповых, разумеется, соприкасалась с мастерами «живописной команды» той же канцелярии. С живописцами часто встречался и рассматривал их работы маленький Алексей. Двоюродная сестра Антропова вышла замуж за Андрея Матвеева – руководителя «живописной команды», одного из крупнейших живописцев своего времени в России. В 1732 году шестнадцатилетний Антропов стал его учеником.  

В 1734 году Антропов занимался у М.Захарова. Спустя пять лет он уже состоял в «живописной команде», которой с 1739 года, после смерти А.Матвеева, стал руководить И.Вишняков, крупный живописец, портретист и декоратор.

Практическая работа в «команде» в 40-х годах послужила для Антропова настоящей школой.  Нельзя считать, что молодой Антропов проходил какой-то систематический курс обучения у своих первых учителей. Скорее всего, что у А.Матвеева и М.Захарова он обучался в процессе исполнения различных поручений, начиная от растирания красок и мытья кистей. Затем пришла пора, когда ему разрешили писать наряду с другими учениками менее ответственные части изображений.

Круг работ «команды» был разнообразен.

Строительство богато убранных зданий требовало постоянного применения труда художников-декораторов канцелярии от строений; «живописная команда» была занята (а с ней занят и молодой Антропов) росписями дворцов и церквей, писанием аллегорий для празднеств или икон для церковных иконостасов.

Коронационные торжества при воцарении Елизаветы Петровны (дочери Петра I) в 1742 году открыли новое обширное поле деятельности перед художниками. Вместе с другими Антропов был отправлен в Москву, а по завершении там основных работ по росписи временных коронационных сооружений отозван снова в Петербург. Здесь вместе с другими учениками Вишнякова он писал картины к триумфальным воротам возле Аничковой слободы. Затем он работал как один из помощников у Джузеппе Валериани. Под руководством этого умелого декоратора Антропов участвовал в 1744-1745 годах в написании плафона парадной почивальни в Зимнем дворце. Вишняков затребовал его от Валериани для росписей и писания икон все в том же Зимнем дворце. Но в 1748 году Антропов снова был отправлен к Валериани писать купол мыльни в новом Летнем дворце, построенном замечательным зодчим В.В.Растрелли. Вместе с Перезинотти он расписывает залы Летнего дворца. Затем способного молодого художника привлекают к живописным работам в Царском Селе.

Все это время Антропов работал при участии и под наблюдением наиболее видных живописцев тех лет. Искусство художника совершенствовалось, в 1749 году последовало его официальное «признание» Антропова: он получил звание «живописного подмастерья».

Работа в художественном коллективе, «живописной команде», заставляла Антропова быть требовательным к себе, сравнивать свои достижения с достижениями других мастеров, писавших рядом с ним. Это сделало его искусство как бы отражающим творческие усилия многочисленных русских художников середины XVIII века. Искусство Антропова — завоевание не только его личной одаренности; оно выражало устремления нашей школы живописи, которая в 30-40-х годах вела борьбу за национальный путь своего развития.

Обострение национального чувства в художнике было естественным и неизбежным – Антропов должен был сравнивать свою скромную долю и своих товарищей по искусству с блестящей карьерой живописцев-иностранцев.

Антропов высоко ценил своеобразие русского искусства. Его произведения, его педагогическая и воспитательная деятельность, его недоверчивое отношение к «заезжим художникам – гастролерам» свидетельствует о нем как о подлинном патриоте.

В 1752 году художнику была доверена роспись нового Андреевского собора в Киеве (по проекту В.В.Растрелли). Художнику было определено содержание по 150 рублей в год (это намного меньше, чем платили иностранным живописцам). В Киеве Антропов проработал около трех лет. В Киеве художник увидел новые для него ткани, вышивки, керамику. На него произвели большое впечатление старинные украинские портреты, и он научился ценить их лаконизм, яркость характеристик, их цветовую звучность и элементы декоративизма — национальные черты народного искусства Украины. Реалистическая выразительность этих портретов была понятна и близка художнику.

В 1755 году Антропов был вызван из Киева в Москву для росписи двух плафонов Головинского дворца, а затем в Петербург, где снова работал с Вишняковым. В апреле 1758 года он просил увеличить ему содержание за его долговременную службу и дальние командировки. Прошло более полутора лет, прежде чем Сенат отозвался на просьбу и произвел художника в подпоручики. При этом в числе работ Антропова были упомянуты не только «потолочные исторические картины» (т.е. плафоны), но и портреты, написанные с натуры — живописные и финифтяные (миниатюры на эмали).

К сожалению, точного представления об эмалях Антропова мы не имеем. Можно предполагать, что некоторые из них существуют и поныне, но утратили имя своего автора, к тому же вряд ли Антропов много занимался эмалью, так как число его живописных портретов росло, а с ними росла и его известность как портретиста.

И.И.Шувалов, организатор Академии художеств, с интересом относившийся к науке и искусству в России, ценил художника и предполагал сделать Антропова профессором проектируемого факультета искусств Московского университета. Когда же этот факультет открыт не был, Антропова зачислили в Университет на должность «живописного мастера». Вероятно, Шувалов хотел сохранить художника «близ себя до более благоприятных обстоятельств» и освободить его от беспокойной службы в «команде». Однако, по мнению самого художника, никаких обязанностей с новой должностью связано не было, да и само положение при этой должности носило неопределенный характер. В связи с этим, в апреле 1760 года он подал прошение на имя императрицы. Он писал: «Обучался я с 732 году художеству у разных российских и иностранных мастеров, а по обучении находился то при дворе в С.-Петербурге для исполнения разных художественных работ, то в Москве, особенно же в Киеве… и в других местах… имею искусство писать стенные и потолочные исторические картины, равно как и портреты с натуры, пишу и по финифти. Имею аттестаты от разных команд. В прошлом 759-м году за искусство пожалован в ранг подпоручика. А при Московском университете таковых по искусству моему живописных и иконных работ не производится, а притом и вакансии мастерской не состоит…»

Давая себе и своему положению эту характеристику, Антропов просил назначить его в Синод надзирателем за живописцами и иконописцами. Он предлагал «поставить по два ученика для каждой епархии; буду обучать их нескрытно искустному живописному, иконописному и финифтяному мастерству…»

Синод пожелал ознакомиться с образцами работ художника и, по-видимому, был ими удовлетворен, так как через одиннадцать месяцев назначил Антропова на просимое место с окладом 600 рублей в год. К работам в качестве «синодального художника» Антропов приступил только в следующем году. Одновременно с новыми обязанностями он был также занят работами прежнего характера. Увеличение объема заказов было вызвано празднествами, сопровождавшими коронацию Екатерины II. Вместе с М.Махаевым он помогал Довелли рисовать отдельные эпизоды коронования, а вместе с И.Вишняковым и И.Бельским был занят в «Комиссии о коронации» исправлением работ, «которые за всеми вольными и собранными мастерами были».

Портреты, 50-х годов, написанные Антроповым, далеко не все выполнены с натуры. Многие из них являются копиями с портретов членов императорской семьи, исполненных иностранными мастерами. В сравнении с оригиналами антроповские копии могут показаться упрощенными, даже несколько грубоватыми. Однако они заслужили не только внимательного отношения к себе, но и справедливую высокую оценку. Дело в том, что Антропов, копируя, не пытался соперничать с иностранными мастерами в легкости кисти, не пытался имитировать изящество их работ. Он с независимостью относился к оригиналам и вносил в них небольшие, но существенные изменения. Он как бы переводил их в другой строй восприятия, делая копии менее изысканными, но более реалистичными, чем оригиналы.

Замечательные произведения Антропова-портретиста 50-х-60-х годов XVIII века утверждают за мастером право на почетное место в истории русского портретного искусства.

В 1754 году Антропов изобразил А.М.Измайлову (Третьяковская галерея), это один из лучших портретов художника.

Антропов все свое внимание сосредоточил «почти только на одном лице». Как правило, фигура мало интересовала художника, и он обычно писал позировавших ему только по пояс, на темном нейтральном фоне. Антропов не стремился внести разнообразие в позы портретируемых или как-либо мотивировать эти позы. Все люди, изображенные художником, открыто позируют, давая возможность всматриваться в их лица: корпус и лицо повернуты немного в сторону, глаза обращены к зрителю, голова иногда чуть наклонена. В этой однообразной композиционной схеме Антропов воплощал различные образы. Его портреты не страдают некоторой застылостью, «деревянностью» фигур; они способны увлечь зрителя меткостью и силой характеристик, убедительностью обобщений. Именно так и написан портрет Измайловой, статс-дамы двора Елизаветы Петровны. Лицо набелено и нарумянено, брови подведены; цветовая насыщенность лица вместе с интенсивно голубой лентой на груди определяет колорит всего полотна. Светотеневое построение просто; ясно выделены все главнейшие формы лица, их строение и характер. Рисунок и лепка настолько точны, что говорят об «уверенности кисти художника». Но антроповское понимание портретной задачи не исчерпано простой передачей внешних особенностей лица и стремлением к иллюзионизму изображения. Антропов очень внимателен, но вовсе не мелочен.

Рисуя Измайлову, он сумел выявить действительно существенные черты. Поэтому мы уверены в замечательном портретном сходстве этого произведения. Измайлова умна, сметлива, властна и насмешлива; она в курсе придворных интриг. Занимая высокое положение в придворных кругах, она не стала жеманной поклонницей западной моды, — это типичная русская барыня, помещица. Антропов подчеркнул (конечно, сознательно) в ней хорошую, здоровую простоту.

Портрет написан вдумчиво и неторопливо, но не потому, что рука и кисть Антропова не были достаточно изощрены.

        Наоборот, он находил различные приемы в арсенале своих художественных и технических средств. Тонкое письмо лица сменяется широкой манерой, когда художник переходит к одежде. Не скрывая отдельных мазков, смело разбрасывая их, Антропов писал ленты, бант, платье, розу на груди Измайловой. Эта свободная живопись сообщает еще больше жизненности всему портрету. Он кажется написанным без всякого усилия, без колебаний и сомнений. Работая над ним, Антропов, вероятно, вспоминал годы, проведенные в «живописной команде». Именно там он выработал уверенность своего мазка, уменье обобщить мелкие формы. Но мастерство и художественный вкус Антропова, развитые им самим на практической работе, не были ровными и всегда безупречными. И в этом портрете, при всей широте и свободе его стиля, есть две детали, переданные с трогательной наивностью. Светлая ткань на груди Измайловой заколота булавкой, и эту булавку Антропов написал с документальной точностью. Так же детально переданы алмазы вокруг миниатюрного изображения Елизаветы Петровны (всего лишь десятью-пятнадцатью годами позднее Рокотов не будет копировать грани камней, а покажет потоки и вспышки света на таких же оправах). Но не эти мелочи важны для понимания творчества Антропова: они были неизбежной данью тому, к преодолению чего сам же он стремился. Он совершал свое историческое дело в постоянной борьбе с теми отдельными пережитками художественной старины, которые мешали и ему и его современникам (Вишнякову, Сердюкову, Молчанову).

Портрет Измайловой ярко свидетельствует о зрелости и самостоятельности художника и позволяет критически отнестись к распространенному прежде мнению о подражательности искусства Антропова. Среди работ Г.Х.Гроота (некоторые произведения которого Антропов копировал) нет ничего, подобного этой работе русского мастера. Ссылки на Ротари несостоятельны: Ротари приехал в Россию через три года после того, как Антроповым была изображена Измайлова, да и вообще во всех своих вещах Ротари стоит далеко от той мощной простоты, к которой приблизился Антропов. Следует особо отметить, что Ротари, написавший кроме сотен кокетливых девичьих головок несколько очень серьезных портретов, считал Антропова лучшим русским художником, а тот исключал Ротари из числа нелюбимых им иностранных художников.

Среди антроповских портретов начала 60-х годов важное место занимают портреты архиепископов. Эти портреты поступили в Русский музей из Александро-Невской лавры. Росписи церквей и Андреевского собора сделали имя Антропова хорошо известным высшим кругам духовенства, поэтому он и получил заказ на изображение ряда крупнейших представителей русской церкви середины XVIII века.

Он написал архиепископов в торжественных одеяниях, с посохами в руках, как бы обращающихся к зрителям. В композиционном отношении портреты почти одинаковы, но каждый из написанных «князей церкви» не утратил от этого своего облика. В живописи XVIII века не сразу можно найти произведения, столь же реалистически выразительные. Антропов хорошо знал свои модели. Поэтому «перед судом потомков» стоят не бесстрастные иерархи «апостольского чина», чуждые земной суеты, но люди с конкретно выраженными личными чертами.

Одним из сильнейших произведений живописца является портрет петербургского архиепископа Сильвестра Кулябки. Иной художник, вероятно, написал бы более благообразно этого «златоустого учителя», влиятельного представителя русской церкви. Антропов работал иначе. Он смело и точно передал болезненно отекшее лицо, заплывшие глаза с их «сверлящим» взглядом, судорожно сжатые губы. Перед зрителем — человек большой воли, властный и несдержанный. Мы невольно ощущаем раздражительность Сильвестра; кажется, он начинает перед нами, несмотря на поднятую для благословения руку, «обнаруживать свой гнев самым жарким, ярким, язвительным гласом, проникающим от поверхности до глубины, внутренности, не изъясняясь никому, что ему надобно, чего он там ищет и кто прогневал его смирение», - так писал, иронизируя, о хорошо им изученных церковниках Украины Гавриил Добрынин в своих воспоминаниях.

В написанное лицо можно всматриваться как в живое, - настолько тщательно оно передано. Перед этим изображением становятся понятнее и ярче едкие антиклерикальные нападки М.Ломоносова в «Гимне бороде» (они частично обращены именно к Сильвестру, который недаром затем ожесточенно нападал на Ломоносова в жалобе Синода императрице). В общем, с антроповского портрета смотрит на нас полный энергии представитель воинствующей русской жизни XVIII века. Экспрессия портретов создана сочетанием реалистически переданного своеобразия с обобщенностью образа. Надо думать, что эти портреты укрепили репутацию художника: вслед за ними он получал все более и более ответственные заказы. Когда в Петербург приехал «грузинский владетель» Теймураз Николаевич и произвел благоприятное впечатление в столице, то Антропову поручили «списать портрет его». Антропов внимательно написал красивое, умное лицо грузинского царя, не преувеличив в нем черт, которые ему могли бы показаться необычными. Свое произведение живописец дополнил вполне оправданным декоративным эффектом, написав узорную ткань одежды Теймураза.

Следует особо отметить, что среди иностранных художников, работавших в России, нельзя найти мастера, которому Антропов был бы прямо обязан своими достижениями.

В начале 60-х годов Антропов написал портрет императора Петра III, вступившего не надолго на русский престол.

Портрет Петра III для Синода был самой большой и ответственной работой Антропова (Русский музей). Написанный в 1762 году, он явился выражением новых для нас «придворных и парадных» начал в портретном творчестве мастера.

Антропов использовал традиционную схему парадного портрета, установившуюся в европейском искусстве еще в XVII веке. Он поместил фигуру самодовольного Петра III на фоне колонн, драпировок, и «сражения» вдали: с фельдмаршальским жезлом в руке Петр III стоит зажатый на первом плане между троном и столом с регалиями. Нагромождение складок, драпировок и мантии, причудливая форма стола, контрастное освещение сообщают портрету пышность и торжественность, которые, однако, лишь подчеркивают уродство Петра III. Его длинные ноги, вздутый живот, маленькая голова на узких плечах и ничтожное по выражению лицо переданы с беспощадной откровенностью. С полнейшей необычайностью для парадных портретов вообще художник ярко проявил здесь всю силу своего сурового реализма. Странная игра случая помогла ему: Петр III был единственным из правителей XVIII века, требовавшим точнейшего изображения своей непрезентабельной наружности. Антропов работал, не рискуя получить приказание украсить свою модель, и он правдиво и остро показал характерные особенности облика Петра III.

«Вполне «своей» Антропов должен считать ту простую, иногда грубоватую определенность характеристик, которой он так резко обособлен от нарядного и прихотливого придворного искусства. Антропов сохранял эти качества, несмотря на то, что ему приходилось писать родовитых князей, придворных дам, иерархов церкви, грузинских царей Теймураза и Гераклия, императорские портреты», - писали о творчестве этого гениального живописца искусствоведы XVIII века.

Наиболее известные портреты работы Алексея Антропова находятся в лучших музеях нашей страны.

Особое место в творчестве художника занимает портрет молодой Трубецкой. Молодые женщины очень редко встречаются в портретах Антропова. От широкоскулого лица Трубецкой (с круглым блестящим носом и чуть раскосыми глазами) буквально веет цветущей силой.

Его работы и этим отличаются от изысканных произведений приглашенных ко двору иностранцев, которые писали кокетливых юных красавиц, нередко наделяя их мифологическими атрибутами. Антропов же явно предпочитал более реальные и характерные лица; представить его женщин Дианами и Флорами решительно невозможно. Зато его образы глубоко содержательны и согреты искренним вниманием к человеческой личности.

К сожалению, довольно-таки часто приходится слышать мнение, что «путь Антропова – последовательное падение после недолгого расцвета». Это мнение явно ошибочно. Нельзя говорить о прогрессирующем падении, если Антропов после знаменитого портрета Измайловой создал произведения, закрепившие за ним прочное место в развитии национальной художественной культуры. Не падение, а развитие сильных сторон своего искусства позволило ему прийти к ряду достижений. Суровый стиль Антропова стал еще более лапидарным, живописная сторона его работ – еще сдержаннее, содержание их – еще более определенным.

Нужно отметить, что расцвет портретного творчества Антропова «не вышел, однако, за пределы 60-х годов XVIII века». К этому периоду художник не стал работать хуже, но в то время «слишком быстро и далеко двинулось русское искусство». Еще недавно, в 40-х годах, оно было представлено отдельными немногочисленными мастерами. Теперь же рядом с Антроповым работали Рокотов, Левицкий, ряд умелых живописцев Академии художеств, граверы и скульпторы.

Написанных Антроповым В.А.Шереметеву и А.М.Голицына воссоздал в своих произведениях скульптор-портретист Федот Шубин. Антропову все реже стали давать заказы, но он не переставал работать. Служба в Синоде не слишком обременяла его, но «подчас приносила огорчения»: то Синод поручал ему непосильное дело — вдвоем с М.Колокольниковым наблюдать за благолепием всех икон в России, то посылами заслуженного живописца красить стены (Синод, по жалобе Антропова, определил, чтобы ничего подобного впредь не предпринималось).

Антропов, впрочем, не был одинок в своем творчестве. Были портретисты, работавшие в его духе: Е.Василевский в 60-х, Гр.Сердюков в 70-х годах и др. С начала 60-х годов Антропов имел свою школу, и ученики никогда не забывали его. В 1776 году один из них, П.С.Дрожжин, написал Антропова стоящим с сыном перед портретом жены, и Академия художеств наградила Дрожжина академическим званием за эту работу. Другой ученик антроповской школы, Д.Г.Левицкий, юношей встретившийся с Антроповым в Киеве, занял крупнейшее место среди портретистов.

Из воспоминаний современников: «Старый художник понимал, что национальная реалистическая живопись, представителем которой он был, становилась все более богатой и разносторонней; особенно высоко было поднято в России искусство портрета».

Мысль о воспитании русской творческой молодежи была всегда дорога художнику: в 1789 году «коллежский советник Антропов» предоставил Приказу общественного призрения свой дом для устройства в нем училища. В июне 1795 года семидесяти девяти лет от роду Антропов умер.

Особенностью русской национальной художественной культуры, несмотря на многие трудности, было стремление к правдивому и содержательному образу. В пору его мощного подъема в середине XVIII века это стремление, в первую очередь, было утверждено «строгим, учащим вниманию к жизни искусством Алексея Петровича Антропова.

А.Савинов, 1947 год

На фото представлена работа А.П.Антропова

"Портрет Императора Петра I Великого"