Незабываемые семейные чтения у новогодней ёлки.

В.Г.Никонов. Вадимка (отрывок)


          Рождественские семейные чтения начали активно практиковать с XVIII века.

Нравоучительные истории библейского характера, светские легенды, приключения, сказки, стихотворения звучали в домах всех слоёв российского общества: и в белокаменных царских палатах, и в деревянной крестьянской избе…

Наверное, не стоит отказываться от этой замечательной традиции – семейного чтения – очень значимой части нашего культурного наследия.

Книга Василия Григорьевича Никонова «Вадимка» вышла в свет ровно полвека назад – в январе 1968 года. Практически к 50-летнему юбилею Великого Октября.

Главный герой произведения – мальчик двенадцати лет, сын директора Книготорга.

В небольшой повести дан целый ряд интересных, правдивых образов провинциальной интеллигенции, вышедшей из самой гущи народных масс советского периода.

Повесть написана (от лица папы Вадимки) с юмором, с подробностями быта того времени; вопросы нравственности, морали и воспитания не носят прямолинейного характера.

Это литературное произведение действительно может быть интересно людям разных поколений. У старшего оно способно вызвать ностальгические чувства. У среднего – желание многое проанализировать, например, возможности самореализации личности в условиях развитого социализма и в мире рыночной экономики… У младшего – узнать характерные черты времён молодости старших членов семьи, окунуться в атмосферу полувековой давности.

Книга Василия Никонова не потеряла свою актуальности и в наши дни потому, что она по-настоящему добрая, познавательная и поучительная.

В предисловии автор пишет: «Я люблю наш забайкальский север, люблю бродить по непролазной тайге, подниматься на суровые гольцы, плыть по кипящим рекам. Нет большей радости для меня, чем сидеть возле ночного костра, пить крепкий чай, слушать рассказы эвенков-охотников, рыбаков, геологов – всякого таёжного люда, что душой приросли к непокорному Северу!

Смелые люди живут здесь, многое умеют. Без умения в тайге пропадёшь.

Я много путешествовал по Забайкалью, забирался на Витим, плавал по Чаре, летал на вертолёте над меденосной Намингой.

«Вадимку» я написал под впечатлением этих поездок и поэтому повесть «сыну Саше посвящаю».

Читаем далее: «Езда у нас длинная: и на тысячу километров, и на две. Иногда по месяцу в тайге скитаемся, иногда больше. А в самую глушь попадём – и двух месяцев не хватает.

Транспорт у нас разный. Сначала на самолёте летим – через хребты и реки, потом на машинах едем. Где машине ходу нет – на лошадей садимся. Лошадь отказала – олень есть. А уж где олень не пройдёт – пешком пробираться надо. Милое дело пешком идти!»

***

В этом году Вадимке исполнилось двенадцать; в шестом классе учится. С одной стороны, вроде взрослым становится, с другой - такое натворит, будто и пяти нет.

Отметки у Вадимки серенькие: троек в табеле - как лебеды в запущенном огороде. Если четвёрка мелькнёт, так она как василёк в лопухах. По поведению, скажем, иль по труду.

Физкультуру Вадимка не любит. Я в его возрасте волчком крутился; на турнике, на брусьях, на кольцах - везде мог. Ему ж дважды на турнике подтянуться в тягость, на кольцах мешок мешком висит. Не знаю, как учитель за год тройку выставил! Я б непременно двойку вкатил: думай, как дальше жить.

Оттого Вадимка и хилым кажется. Плечи узкие, руки, ноги будто палки-ходули, грудь впалая - мускулов не видно. Если б не чуб каштановый да не глаза карие, задумчивые - смотреть бы не на что.

Если начистоту говорить, есть в Вадимке кое-что от меня. Любит он животных: кошек, собак, кроликов. Птиц любит, особенно голубей.

Как-то вечером подобрал Вадимка на улице щенка - красивого, с дымчатой шерстью, с белыми лапами, кругленького, со смышлёной мордашкой - видно, тайком удрал и заблудился. Вадимка туда-сюда глазами зырк-зырк - не видно хозяина. Цоп щенка за шиворот и - дуй не стой!

Мы живём на третьем этаже, выше нас - чердак. На этом чердаке и спрятал сын щенка. Картонный футляр от телевизора утащил, коврик от своей кровати, Алёнкины кукольные тряпки. А ночью, когда все уснули, он щенка на свою кровать перенёс.

Просыпаюсь утром, слышу: бабушка кричит, Алёнка плачет. Ну, думаю, то ли утюг перегорел, то ли Алёнкины куклы украли. Вхожу в детскую - из-под одеяла две головы торчат: одна Вадимкина, другая щенячья. Весёлое дело, думаю, - собак в постель класть.

Бабушка одеяло с Вадимки тащит, щенка отнимает.

- Зачем, - кричит, - животину припёр? Для чо на кровать поклал? Может, заразный он аль ишо какой? Дай-кось, дай-кось ево сюда!

Вадимка от неё руками-ногами отбивается, щенка под одеяло суёт. А щенок молчит, словно понимает, что нельзя огрызаться.

Алёнка за Вадимку стоит, с бабушкой воюет: уцепилась за юбку, из комнаты тянет.

Бабушка у нас строгая: лицо гранитное, голос густой, тяжёлый. Губы подожмёт, глазами поведёт - не то что Вадимка, взрослый оробеет.

Я обычно не спорю с ней, а тут не выдержал, заступился.

- Оставьте, - говорю, - Пелагея Павловна! Нравится - пусть держит. На кровать, понятно, класть не следует, а так - почему бы и нет?

Алёнка тоже на бабушку напустилась.

- Не тронь, - кричит, - собачку! Она хорошая, незаразная!

А бабушка на меня нападает: дескать, зачем я сыну в таких делах потакаю, для чего нам псарню разводить, на кой ляд нам щенок этот? А вдруг, не приведи господи, чумной он! Так зачем же беду на себя накликать?

Я по-своему рассуждаю: Пелагея Павловна - старый человек, её надо понять. Поговорит, погорячится и остынет. Возможно, и Вадимка одумается: всё-таки третий этаж не для собак придуман - одни прогулки замучают. И вообще неудобства разные.

Всё бы, наверно, кончилось миром, если б Пелагея Павловна снова за щенком не полезла. Вадимка собачонку руками загораживает. И вдруг как выпалит:

- Не лезь, ведьма старая!

Не ожидала бабушка такого, опустила руки, отвернулась, в глазах слёзы. Ни слова не сказала, в свою комнату ушла. И Вадимка оторопел от своей дерзости.

Тут и Тося подоспела.

- Что у вас такое? - спрашивает. - Почему бабушка ушла?

Пришлось рассказать всё по порядку.

Я думал, Тося будет отчитывать сына. Она же ничего не сказала, покачала головой и ушла с Алёнкой.

- Плохо дело, Вадимка! - сержусь я. - Нельзя так говорить бабушке и вообще кому бы то ни было. Тебе жалко щенка - это естественно, однако всему есть мера. Понимаешь?

- Понимаю.

- Значит, извинишься перед бабушкой?

- Да, если щенка не будет трогать.

Мне казалось, всё улажено, можно спокойно готовиться к путешествию. Но спокойствие было обманчивым.

Два дня кружилась над нами грозовая туча, а на третий грянул гром: исчез щенок, а следом за ним и Вадимка. Искали мы Вадимку через милицию, у знакомых спрашивали. Сосед мой, Иван Гурьяныч, весь день возил нас на своём «Запорожце», во всякие закоулки заглядывал. Друзья Вадимкины в одни голос отвечали:

- Не был, не видели.

Нашла Вадимку Алёнка на чердаке. Вадимка просил не выдавать его, да Алёнка не стерпела, маме рассказала.

Я один разговаривал с сыном, боялся, как бы запираться не стал. А Вадимка и не думал запираться. На чердаке сидел потому, что видеть никого не хотелось, особенно бабушку. Потому что несправедливость кругом и никто за него не заступится.

- Ты думаешь, бабушка щенка унесла? - сомневаюсь я.

- Она не унесла, - шепчет Вадимка. - Она его выпустила.

- Выпустила?

- Ага. Дверь открыла, он - по лестнице вниз и на улицу.

- Ты сам видел?

- Нет, Серьга Пушин сказал.

- А может, он придумал?

- Придумал? Серьга на лестничной площадке был. Увидел, что щенок убегает, говорит бабушке: «Зачем щенка выгоняете? Отдайте лучше мне». А бабушка отвечает: «Иди, иди своим путём, не встревай куда не просют».

- А потом что?

- Потом Серьга на улицу побежал, ребята его позвали.

Я гляжу в грустные Вадимкины глаза, полные слёз и отчаяния, понимаю, что его терзает бабушкина несправедливость и собственное бессилие. Всё-таки непонятная история случилась. Пелагея Павловна, когда я говорил с ней, заверила, что щенка трогать не будет: «Бог с ним, Федя, со щенком этим. Раз уж пошло шиворот-навыворот, пусть будет по-вашему». Кто же всё-таки прав: Серьга или бабушка?

Я раздумываю, что делать дальше. Может, в тир сходить?

Вадимка соглашается сразу.

Тир - единственное место, где сын забывает про всё. Он долго выбирает ружьё посноровистее, по плечу, щурит счастливые глаза, выискивает мишень и, почти не целясь, нажимает на спусковой крючок.

Так он играючи проходится по мишеням, и все они кувыркаются, будто клоуны в цирке. Тучный усатый грузин почтительно отсчитывает Вадимке ещё пять пулек, объясняя, что даёт их от себя. Все пять пулек сын кладёт точно в цель.

- Харашо, кацо, стриляешь! - Грузин чмокает губами. - Приезжай Грузию, первым ахотником будиш!

***

К Ивану Гурьянычу Темнику Вадимка относится почтительно. Иван Гурьяныч, как я слышал, старый следопыт, знаток любопытных историй, интересный рассказчик. Мы с ним недавние сослуживцы. Я работаю директором Книготорга, он - бухгалтером. У нас много общего; приятно потолковать с таким человеком.

И на север мы собрались по обоюдному согласию.

Вот-вот шестьдесят стукнет Ивану Гурьянычу. Низенький, юркий, сухощавый, весело юлит он по комнате: то книжку новую покажет, то чаю нальёт, то папироской угостит. Глядь, через минуту в подполье за минеральной водой лезет. В крепкие бутылки вода закупорена, заткнута самодельными пробками. А пробки проволокой опутаны. За сотню километров ездит Темник на источник на своём «Запорожце». Нальёт бутылок пятьдесят - месяц всей семьёй пьют.

Тридцать лет жил Гурьяныч в тех местах, куда мы едем. Родился там, женился, сколько-то лет колхозом руководил. Говорят, и охотник он, и рыбак, и проводник - настоящий клад для экспедиции.

Пока Вадимка по двору ходит, мы с Иваном Гурьянычем толкуем о деле: о киносъёмках, которые он задумал. Всё есть у Темника: узкоплёночный аппарат, широкоплёночный. Последний весит килограммов шестнадцать, а если с треногой - все двадцать потянет. Плёнка там, проявители, закрепители. Как ни крути, одного оленя «фото-мотом» нагружать надо.

Но главное не в этом. Главное, что с этим «фото-мотом» неделю-другую на одном месте можно просидеть. Не будет солнца - снимать нельзя. Вот и всё.

***

Дома у нас уже спят. Дверь в бабушкину комнату, как всегда, закрыта, в спальне света нет. В детской горит настольная лампа - видимо, забыли выключить, Алёнушка спит, сбросив одеяло на пол.

Есть нам не очень хочется - наугощались у Гурьяныча. Я иду в спальню. Жена не спит, ворочается с боку на бок.

- Федя, щенка-то мать выпустила.

- Слышал. А ты откуда знаешь?

- Соседка сказала.

Выходит, всё правильно: не сдержала слова Пелагея Павловна.

- Только ты Вадимке не говори.

- Он раньше нас узнал.

- От кого?

- От Серёжки Пушина.

Жена тяжело вздыхает; ей особенно неприятно, что всё так случилось.

- Ты, Федя, маму не осуждай. Она в таких условиях росла - не доведись никому. Вадимку нужно заставить извиниться перед ней, чтоб Алёнке худого примера не было.

Я знаю, тяжёлая жизнь была у Пелагеи Павловны. Рано осталась сиротой. Пелагея была в семье пятой, шёл ей двенадцатый год.

         Девчонкой поступила она в прислуги в господский дом. Барыня ей попалась ведьма ведьмой: то скандал учиняла, то драку. Била чем могла: кочергой, поленом, самоваром. Половой тряпкой по лицу хлестала. Если ж за волосы драла - так это самое лёгкое наказание.

…барыня к тому времени к собакам пристрастилась. Муж у неё помер, детей не было, надо как-то век вековать. Вот и развлекалась собачьим обществом. Всяких завела- и простых и породистых: лягавых, лаек, гончих, борзых. Особенно иностранных любила: догов, пуделей, спаниелей. Бывало, как начнут выть - хоть из дому беги.

Главное, кормить их нужно вовремя и вкусно. Барыня сама пробу снимала. Если не нравилось, варево выплёскивала, а Пелагею опять готовить заставляла.

…Пелагея Павловна невзлюбила собак на всю жизнь.

Уснул я часа в два, а в пять затрещал будильник.

Я иду будить Вадимку. Стоп, а где же он?

Вадимкина кровать пуста, наружная дверь закрыта, запасного ключа на гвозде нет. Исчезли рюкзак, спиннинг, вёсла от резиновой лодки.

Всё понятно: не хочет Вадимка извиняться перед бабушкой.

- Сына нет, - говорю я жене.

- Ты шутишь?

Она бежит в детскую и видит пустую кровать.

- Что ж это, Федя?

Я сам поражён не менее жены.

- Найдётся, Тося. - Я хочу успокоить её. - Видишь, рюкзака нет, спиннинга, вёсел.

- Может, в милицию позвонить?

- Не стоит, он, вероятно, у кого-нибудь из друзей.

Она всё же берёт трубку, звонит в ближайшее отделение. Дежурный отвечает так громко, что мне слышно: «Нет, никакого мальчика не находили. Да, если появится, сообщим».

Громкий разговор будит Алёнку, она спрыгивает с постели, подбегает к матери:

- Мама, Вадимку украли?

- Не украли, - говорю я, - он ушёл к товарищам.

Из комнаты выходит Пелагея Павловна, прислушивается к нашему разговору. Обычно строгая, она растерянно смотрит на меня и на Тосю, понимая, что стала виновницей Вадимкиного побега.

Я обещаю жене, что без Вадимки никуда не полечу.

Под окном нетерпеливо гудит машина. Это такси, надо ехать.

На аэродроме встречают меня Степан Степаныч, известный в наших краях писатель, и Темник.

Вадимки на аэродроме нет.

- Не видел! - удивляется Темник. - Случилось что-нибудь?

- Ушёл ночыо и не вернулся.

- Странно. Стал быть, собачонку ищет.

- Найдётся, - ободряет Степан Степаныч. - У меня такие же сорванцы.

Я смотрю в сторону города, ловлю глазами каждую машину: не появится ли Вадимка. А что, если в самом деле беда стряслась?

- Да не тоскуй ты! - уговаривает Степан Степаныч. - Явится твой Вадимка, вот увидишь.

Степан Степаныч - давний мой друг. Он частенько приезжает в город, заказывает редкие книги. Мне порядком приходится покрутиться, чтоб разыскать то, что ему нужно. Скоро пятьдесят стукнет Степану Степанычу. Для писателя - возраст самый зрелый.

Между тем радио сонно объявляет: «Внимание! Внимание! Пассажиров, отлетающих на Тымбу, просят пройти на посадку!»

Тымба - село, откуда начинается паше таёжное путешествие.

Я выбегаю на стоянку такси, заглядываю в зал ожидания, в отдел перевозок, в камеру хранения… Вадимки нет - значит, не приехал.

Мы стоим у самолёта, не зная, что предпринять. Трудную задачу приходится решать. Раз в неделю летит самолёт на Тымбу: очень тяжёлая трасса - частые дожди, туманы, грозы. Половина пути лежит над могучей сибирской рекой. Полмесяца ждали мы хоть мало-мальского просветления.

- Эх, Вадимка, Вадимка!

Лётчик возле кабины выжидающе смотрит на нас: дескать, чего мешкаете, каждая минута дорога.

Я решаю остаться на аэродроме. Без Вадимки мне лететь нельзя.

- А вы трогайте. Счастливого пути!

Лётчик запускает мотор, пробует на всех режимах. Я машинально ловлю чистоту звука и, как бывший механик, определяю: «Мотор трудится отлично».

Лётчик прибавляет газ, самолёт срывается с места. От винта летят на меня колкие пыльные вихри.

- Счастливо, друзья!..

«ЯК-12» медленно отрывается от земли. И в тот же миг я слышу Вадимкин голос:

- Батя!..

Я поворачиваюсь, вижу бегущего сына. За плечами его подскакивает увесистый рюкзак, в одной руке качаются спиннинг и вёсла, в другой… Ну конечно, щенок! Тот самый, с дымчатой шерстью и белыми лапками, с довольной мордашкой.

- Батя, я опоздал? - Вадимка стоит передо мной жалкий, растерянный, с растрёпанным чубом. Вот-вот заплачет.

- Опоздал, Вадимка. - Я киваю на взлетевший самолёт.

- А когда следующий?

- Через неделю, две… месяц. Кто знает?

- Я из-за щенка, понимаешь?

- Понимаю.

- Нет, ты послушай!

- Слушаю.

Вадимка стряхивает с плеч рюкзак, опускает щенка на траву. Щенок обнюхивает мои ноги, дружелюбно приветствует хвостиком.

- Понимаешь, почему я ночью ушёл? Мне Серьга Пушин сказал, а ему ребята сказали, что такие щенки у Лёньки Корешкова водятся. Они очень породистые. А Лёнька, я знаю, где живёт, недалеко от нас. Я бы, конечно, раньше приехал, если б не Серьга. Ему тоже такой щенок нужен…

- Ну, рассветать стало. Мы пошли к Корешковым. Стучимся. Открывает мать. «Вы к кому?» - спрашивает. «К Лёньке Корешкову». – «Зачем?» - «Военная тайна». – «Спит ваша военная тайна». Всё-таки выманили мы его. Смотрит Лёнька на нас, морщится и говорит: «Ни за что! У меня один убежал, так я его кой-как нашёл. Теперь обоих на цепи держу».

- Пришлось мне сказать, куда лечу. Лёнька аж глаза выпучил. Ну, рюкзак, вёсла, спиннинг… Серьга подтверждает. Тут Лёнька и растаял. «Хорошо, говорит, по рукам. Когда вернёшься - отдашь. А тебе, Серьга, никакого щенка нету, у меня один остался».

Я понимаю нехитрую Вадимкину уловку - заговорить меня, чтоб я остыл, не ругался. Он рассказывает, как они с Серьгой из-за щенка чуть не подрались, как он такси искал, как шофёр с него деньги требовал…

- Идём к начальнику аэропорта. - Я беру рюкзак и вёсла. - Да не забудь свою драгоценность. Из-за неё мы сели в лужу.

Если бы я знал, сколько ещё у нас будет луж!

Начальник аэропорта, оказывается, мой сослуживец по авиационному полку. Армейская жизнь не забывается.

С места в карьер пускается он в воспоминания о тех далёких днях.

- Да, было, было времечко! А летали как? Я ведь до майора дошёл, заместителем командира полка был. А ты как? Знаю, что Книготоргом ворочаешь. Хоть бы книжечки оставлял какие там редкие. Да, по совести скажу, читать некогда.

Начальник аэропорта записывает адрес, телефон.

- Что-нибудь подвернётся (рейс на Тымбу) - позвоню, а то и машинешку подброшу.

Надо ещё такси найти, это в нашем городе не так-то просто. Вадимка тем временем прогуливает щенка. Он прогуливает его меж цветочных клумб. Щенок всё время лезет то в георгины, то в ромашки. Вадимка кричит на него, гоняет и мнёт цветы ещё больше. Кончается тем, что щенка и Вадимку сторож выгоняет из скверика.

Машина появляется довольно скоро. В ней сидит наш знакомый геолог Андрей Гринталь, известный открыватель золота на Севере. Сперва из машины выпрыгивает мохнатая овчарка, за ней выходит сам геолог. Он хорошо понимает наше намерение завладеть машиной.

- Приветствую и уступаю, - раскланивается Андрей, пожимая мне руку. - А это, насколько помню, Вадимка, а на руках у него великолепный щенок из породы северных лаек. Угадал?

- Угадали, дядя Андрей, - ликует Вадимка. - А ваша какой породы?

- Кавказская овчарка, рост шестьдесят сантиметров, вес сорок килограммов. Попадёт волк на зубы, ам - и нет волка. А теперь позвольте спросить, как поётся в одной детской песенке: «Вы откуда и куда?»

Приходится повторить Гринталю печальный наш рассказ.

- Какая ж печаль, Фёдор Петрович?! - восклицает Гринталь. - Вы полетите со мной в Солнечное, а там я посажу вас на вертолёт, и здравствуй Тымба с вашими друзьями! Согласны?

- Да, но…

- Пока ничего не дано, - каламбурит Андрей. - Да или нет? Вы посмотрите на этих таёжных рыцарей. Они ещё раздумывают! Предлагаю царские условия, почти бескорыстные, если не считать будущей подписки на Есенина по личному знакомству. Так для вас это сущий пустяк, проще, чем до Тымбы долететь.

Он стоит передо мной высокий, в меховой куртке, в эвенкийских унтах, разрисованных, как ирокез на празднике, в рыжей тарбаганьей шапке, мохнатой, ушастой.

Я давно знаю Андрея. Он латыш по национальности, дед его был ссыльным, отек - известным геологом.

И Гринталь-сын пошёл но этой тропке.

- Так что же, Фёдор Петрович?

- Мы согласны, дядя Андрей, - опережает меня Вадимка. - Только маме позвоним, хорошо?

Нет, подумайте, они сами всё решили!

- Вот это мужской разговор, - одобряет Андрей. - Давайте ваше снаряжение. Пёсик, надеюсь, с вами?

Пёсик? Какой пёсик? Ах да, Вадимкин щенок! В самом деле, куда мы его денем?

В дорожных тревогах я как-то не подумал о щенячьей судьбе.

- Мы его никуда не денем, - заявляет Вадимка. - Мы его с собой возьмём.

- То есть это зачем? - удивляюсь я. - У нас без него мороки выше макушки!

- Понимаешь, я обещал Лёньке Корешкову сделать из щенка охотничью собаку. По-другому он никак не соглашался.

- Брось дурачиться, Вадимка! - говорю я. - Представь, что мы с ним будем делать в тайге? Сопки, реки, топи, болота… Нам бы самим выкарабкаться!

- Я обещал, я дал честное пионерское, - упрямится Вадимка.

- Нет, послушайте, люди добрые! Он дал честное пионерское! О, знаменитый дрессировщик, Вадим Фёдорович! Оставайся в таком случае дома и дрессируй щенка в квартире!

Андрей находит, что ему пора вмешаться в наш семейный разговор.

- А по-моему, Вадимка прав. - Он ласково поглаживает красавицу овчарку. - Именно со щенячьего возраста я стал воспитывать свою Динку. И теперь она идёт на любого зверя. Так что в случае нужды можем поменяться.

- Я не могу, - не соглашается сын. - Я взял щенка на время.

- Тогда дрессируй сам, ещё интереснее.

Идём звонить Тосе.

Говорит Вадимка. Я стою рядом, слушаю негодующий голос Тоси. Она отчитывает сына за ночной побег, за скандал со щенком, за многие грехи его.

- Я больше не буду, - бубнит Вадимка. - Ну честно, мама!

Я выхватываю у Вадимки трубку.

- Мы всё-таки летим! - кричу я. - С Андреем Гринталем. А потом на вертолёте до Тымбы.

- На вертолёте? Это же опасно! - волнуется Тося.

- Не опасней, чем на самолёте.

Я выслушиваю горячее наставление, как вести себя в воздухе, в тайге, на реках. Главное, клещей надо бояться…

Наконец-то я отрываюсь от трубки. Андрей берёт за плечи Вадимку:

- Шагай, шагай! Не забудь щенка мне дать от будущей знаменитости!

- Обязательно дам, дядя Андрей, - обещает Вадимка. - Самое, самое честное!

Фото - Галины Бусаровой