Высоким слогом. И мы с тобою не обманемся, не разлюбив возможный сон


Вера Звягинцева (1894-1972)

***

Ни твоей, ни своей, ничьей —

Никакой не хочу иронии.

Прятать боль под броней речей?!

Не нуждаюсь в их обороне я.

 

Если боль — так пускай болит,

Если радость — пусть греет, радуя.

Не к лицу нам, боясь обид,

Жар души заменять прохладою.

 

Снег идет — он и бел как снег,

Небо синее — значит синее.

Если смех — так не полусмех,

И никак уж не над святынею.

 

Я хочу прямой красоты,

Не лукавого обольщения,

Я хочу, чтоб заплакал ты

От восторга, от восхищения.

 

Как ни смейся, как ни язви —

Это дело для всех стороннее.

Людям нужен лишь свет любви,

А не злой холодок иронии.

 

Бенедикт Лившиц (1887-1939)

В кафе

Кафе. За полночь. Мы у столика —

Еще чужие, но уже

Познавшие, что есть символика

Шагов по огненной меже.

 

Цветы неведомые, ранние

В тревожном бархате волос.

Порочных взоров замирание,

Полночных образов хаос,

 

Боа, упавшее нечаянно,

И за окном извивы тьмы —

Все это сладкой тайной спаяно,

И эту тайну знаем мы.

 

Ты хочешь счастья? Так расстанемся

Сейчас, под этот гул и звон.

И мы с тобою не обманемся,

Не разлюбив возможный сон.

 

Варлам Шаламов (1907-1982)

Камея

На склоне гор, на склоне лет

Я выбил в камне твой портрет.

Кирка и обух топора

Надежней хрупкого пера.

 

В страну морозов и мужчин

И преждевременных морщин

Я вызвал женские черты

Со всем отчаяньем тщеты.

 

Скалу с твоею головой

Я вправил в перстень снеговой,

И, чтоб не мучила тоска,

Я спрятал перстень в облака.

 

Николай Гумилёв (1886-1921)

***

Нет, ничего не изменилось

В природе бедной и простой,

Все только дивно озарилось

Невыразимой красотой.

 

Такой и явится, наверно,

Людская немощная плоть,

Когда ее из тьмы безмерной

В час судный воззовет господь.

 

Знай, друг мой гордый, друг мой нежный,

С тобою, лишь с тобой одной,

Рыжеволосой, белоснежной

Я стал на миг самим собой.

 

Ты улыбнулась, дорогая,

И ты не поняла сама,

Как ты сияешь, и какая

Вокруг тебя сгустилась тьма.

 

Максимилиан Волошин (1877-1932)

***

Как Млечный Путь, любовь твоя

Во мне мерцает влагой звездной,

В зеркальных снах над водной бездной

Алмазность пытки затая.

 

Ты - слезный свет во тьме железной,

Ты - горький звездный сок. А я -

Я - помутневшие края

Зари слепой и бесполезной.

 

И жаль мне ночи... Оттого ль,

Что вечных звезд родная боль

Нам новой смертью сердце скрепит?

 

Как синий лед мой день... Смотри!

И меркнет звезд алмазный трепет

В безбольном холоде зари.

Март 1907, Петербург

 

Наталия Крандиевская-Толстая (1888-1963)

***

Нет! Это было преступленьем

Так целым миром пренебречь

Для одного тебя, чтоб тенью

У ног твоих покорно лечь.

 

Она осуждена жестоко,

Уединенная любовь,

Перегоревшая до срока,

Она не возродится вновь.

 

Глаза, распахнутые болью,

Глядят на мир, как в первый раз,

Дивясь простору и раздолью

И свету, греющему нас.

 

А мир цветет, как первозданный,

В скрещенье радуги и бурь,

И льет потоками на раны

И свет, и воздух, и лазурь.

 

Наталия Крандиевская-Толстая (1888-1963)

***

Небо называют — голубым,

Солнце называют золотым,

 

Время называют — невозвратным,

Море называют — необъятным,

 

Называют женщину — любимой,

Называют смерть — неотвратимой,

 

Называют истины — святыми,

Называют страсти — роковыми.

 

Как же мне любовь свою назвать,

Чтобы ничего не повторять?

 

Борис Пастернак (1890-1960)

***

Никого не будет в доме,

Кроме сумерек. Один

Зимний день в сквозном проёме

Незадёрнутых гардин.

 

Только белых мокрых комьев

Быстрый промельк моховой,

Только крыши, снег, и, кроме

Крыш и снега, никого.

 

И опять зачертит иней,

И опять завертит мной

Прошлогоднее унынье

И дела зимы иной.

 

И опять кольнут доныне

Неотпущенной виной,

И окно по крестовине

Сдавит голод дровяной.

 

Но нежданно по портьере

Пробежит сомненья дрожь, —

Тишину шагами меря.

Ты, как будущность, войдёшь.

 

Ты появишься из двери

В чём-то белом, без причуд,

В чём-то, впрямь из тех материй,

Из которых хлопья шьют.

1931

 

Степан Щипачёв (1899-1979)

Берёзка

Её к земле сгибает ливень

Почти нагую, а она

Рванётся, глянет молчаливо, -

И дождь уймётся у окна.

 

И в непроглядный зимний вечер,

В победу веря наперёд,

Её буран берёт за плечи,

За руки белые берёт.

 

Но, тонкую, её ломая,

Из силы выбьются... Она,

Видать, характером прямая,

Кому-то третьему верна.

 

Андрей Белый (1880-1934)

Любовь

Был тихий час. У ног шумел прибой.

Ты улыбнулась, молвив на прощанье:

«Мы встретимся... До нового свиданья...»

То был обман. И знали мы с тобой,

 

что навсегда в тот вечер мы прощались.

Пунцовым пламенем зарделись небеса.

На корабле надулись паруса.

Над морем крики чаек раздавались.

Я вдаль смотрел, щемящей грусти полн.

Мелькал корабль, с зарею уплывавший

средь нежных, изумрудно-пенных волн,

как лебедь белый, крылья распластавший.

 

И вот его в безбрежность унесло.

На фоне неба бледно-золотистом

вдруг облако туманное взошло

и запылало ярким аметистом.

1901 или 1902, Москва

 

Леонид Мартынов (1905-1980)

Первый снег

Ушёл он рано вечером,

Сказал:

- Не жди. Дела...

Шёл первый снег.

И улиц

Была белым-бела.

В киоске он у девушки

Спросил стакан вина.

«Дела... - твердил он мысленно, -

И не моя вина».

Но позвонил он с площади:

- Ты спишь?

- Нет, я не сплю.

- Не спишь? А что ты делаешь? -

Ответила:

- Люблю!

Вернулся поздно утром он,

В двенадцатом часу,

И озирался в комнате,

Как будто бы в лесу.

В лесу, где ветви чёрные

И чёрные стволы,

И все портьеры чёрные,

И чёрные углы,

И кресла чёрно-бурые,

Толпясь, молчат вокруг...

Она склонила голову,

И он увидел вдруг:

Быть может, и сама ещё

Она не хочет знать,

Откуда в тёплом золоте

Взялась такая прядь!

Он тронул это милое

Теперь ему навек

И понял,

Чьим он золотом

Платил за свой ночлег.

Она спросила:

- Что это? -

Сказал он:

- Первый снег!

1946

 

Игорь Северянин (1887-1941)

Из области чудесного

Телеграмма: Белград. Университет. Северянину.

«Гению Севера един поздрав са юга».

Остров Корчула на Адриатике (Ядран).

В громадном зале университета,

Наполненном балканскою толпой,

Пришедшей слушать русского поэта,

Я вел концерт, душе воскликнув: «Пой!»

 

Петь рождена, душа моя запела,

И целый зал заполнила душа.

И стало всем крылато, стало бело,

И музыка была у всех в ушах.

 

И думал я: «О, если я утешу

И восхищу кого-нибудь, я прав!»

В антракте сторож подал мне депешу -

От неизвестной женщины «поздрав».

 

И сидя в лекторской, в истоме терпкой,

И говоря то с этим, то с другим,

Я полон был восторженною сербкой

С таким коротким именем тугим.

 

...Два года миновало. Север. Ельник.

Иное все: природа, люди, свет.

И вот опять, в Рождественский сочельник,

Я получаю от нее привет.

 

Уж я не тот. Все глубже в сердце рана.

Уж чаще все впадаю я в хандру.

О, женщина с далекого Ядрана -

Неповстречавшийся мне в жизни друг!

Тойла, Ночь под Рождество, 1932

 

Александр Блок (1880-1921)

Унижение

В черных сучьях дерев обнаженных

Желтый зимний закат за окном.

(К эшафоту на казнь осужденных

Поведут на закате таком).

 

Красный штоф полинялых диванов,

Пропыленные кисти портьер…

В этой комнате, в звоне стаканов,

Купчик, шулер, студент, офицер…

 

Этих голых рисунков журнала

Не людская касалась рука…

И рука подлеца нажимала

Эту грязную кнопку звонка…

 

Чу! По мягким коврам прозвенели

Шпоры, смех, заглушенный дверьми…

Разве дом этот — дом в самом деле?

Разве так суждено меж людьми?

 

Разве рад я сегодняшней встрече?

Что ты ликом бела, словно плат?

Что в твои обнаженные плечи

Бьет огромный холодный закат?

 

Только губы с запекшейся кровью

На иконе твоей золотой

(Разве это мы звали любовью?)

Преломились безумной чертой…

 

В желтом, зимнем, огромном закате

Утонула (так пышно!) кровать…

Еще тесно дышать от объятий,

Но ты свищешь опять и опять…

 

Он не весел — твой свист замогильный…

Чу! опять — бормотание шпор…

Словно змей, тяжкий, сытый и пыльный,

Шлейф твой с кресел ползет на ковер…

 

Ты смела! Так еще будь бесстрашней!

Я — не муж, не жених твой, не друг!

Так вонзай же, мой ангел вчерашний,

В сердце — острый французский каблук!

6 декабря 1911

 

Дмитрий Кедрин (1907-1945)

***

Такой ты мне привиделась когда-то:

Молочный снег, яичная заря.

Косые ребра будки полосатой

Чиновничья припрыжка снегиря.

 

Я помню чай в кустодиевском блюдце,

И санный путь, чуть вьюга улеглась,

И капли слез, которые не льются

Из светло-серых с поволокой глаз...

 

Что ж! Прав и я: бродяга — дым становий,

А полководец — жертвенную кровь

Любил в тебе... Но множество Любовей

Слилось в одну великую любовь!

1944

 

Алексей Недогонов (1914-1948)

***

Игла мороза раннего остра.

Шипят дрова на раскаленной жести.

Я вновь веду с товарищами вместе

короткие беседы у костра.

 

И в полушепот — все не без грехов —

припоминаем трепетные были,

как мы к любви в доверие входили

при помощи лирических стихов.

 

Какие мы бываем в эти дни

смешные и наивные! Мы часто

о женах вспоминаем для контраста,

чтобы траншеи были нам сродни.

 

Любимая,

сейчас, живя войной,

я так сдружился с вражьими смертями,

что, если б поменялись мы местами,

ты поняла б, как ты любима мной.

Финляндия. Ст. Перкъярви, 1940

 

Осип Мандельштам (1891-1938)

***

Я скажу тебе с последней

          Прямотой:

Все лишь бредни — шерри-бренди, —

          Ангел мой.

 

Там, где эллину сияла

          Красота,

Мне из черных дыр зияла

          Срамота.

 

Греки сбондили Елену

          По волнам,

Ну, а мне — соленой пеной

          По губам.

 

По губам меня помажет

          Пустота,

Строгий кукиш мне покажет

          Нищета.

 

Ой ли, так ли, - дуй ли, вей ли —

          Все равно;

Ангел Мэри, пей коктейли,

           Дуй вино.

 

Я скажу тебе с последней

          Прямотой:

Все лишь бредни — шерри-бренди, —

          Ангел мой.

2 марта 1931

Фото - Галины Бусаровой