Борис Соловьёв. Великое прикосновение


       На Бородинском поле мы рыли огромный противотанковый ров. Зачем? Чтобы не прошли немецкие танки. Руки были в кровяных мозолях, пальцы не могли взять кусок хлеба и ложку. Копали от зари и до зари, а в июле это долгое время. Но немецкие танки потом отыскали-таки лазейку, обошли ров и прорвались бы через поле, - но их остановил героизм артиллеристов и пехотинцев, стоявших насмерть.

И всё же меня потом часто брало зло, что рыли мы этот ров напрасно. Хотя, конечно, мало ли на войне было такого, что, казавшееся верхом смысла, логики и необходимости, в одно мгновение оборачивалось бессмыслицей. Например, всех, кого зачислили в полковые бригады, долго учили рыть артиллерийские окопы, делать площадки для орудий, вычисляя всевозможные размеры чуть ли не с точностью до миллиметра. Каждый орудийный номер обучался особенностям своего искусства.

Учили и взаимозаменяемости, но в первом же бою хитрости и ловкости оказались совершенно ненужными.

Пушка наша стояла на пахоте, колеса ее зарылись в землю, тело ее наклонилось вбок чуть ли не на 45 градусов, и именно в таком положении мы начали вести наш первый бой, отражая натиск противника.

Атаки противника были, на мой взгляд, еще более нелепыми. Я чётко видел, как немецкое подразделение вышло из молоденького живописного лесочка и, выстроенное ровным прямоугольником, двинулось на нас, прямо на нашу пушку. Это было настолько глупо, что, если бы не направление боя, можно было только потешаться. Стройное движение немцев на нашу пушку, пусть и не такую грозную, но всё-таки пушку, выглядело попросту идиотизмом. Они, наверное, предполагали, что этот игрушечный марш кого-то устрашит.

Вопреки всяким правилам стрельбы из пушки мы открыли затвор и, глядя в ствол, как в трубу, навели его на движущуюся колонну. Зарядили выстрелами. Когда упал снаряд, стройный прямоугольник вдруг рассыпался, и все немцы в беспорядке побежали обратно в этот живописный лесок. И побежали так быстро, что мы даже не успели дать по ним второй выстрел.

Но всё же это было уже не на Бородинском поле. На Бородинском поле мы рыли противотанковый ров… И вдруг из-под заступов вместе с комьями земли стали вылетать человеческие черепа.

Сделалось тихо. Мы прекратили работу. Склонились над черепами, разглядывая их. Это было как напоминание о той далёкой битве, которая вошла в историю под названием Бородинское сражение.

И вот по прошествии многих дней и лет мы, группа ветеранов, участников боёв на Бородинском поле, медленно и бережно ступая, шли по этому священному для каждого советского человека полю.

Ранняя в том году весна уже вступала в свои права. Теплу радовалось всё окружающее. Мы слушали рассказ экскурсовода, и перед нами ещё раз раскрывалось всё величие Бородинского поля. Эта земля помнит жгучую ненависть русских людей, которую испытал Наполеон со своей многочисленной армией в 1812 году.

Торжественно и свято хранит поле страшный стон железа и огня войны ещё более трагической – Великой Отечественной. Кажется, пригнись к земле чутким ухом, припади ближе – и услышишь клятву защитников столицы. Это здесь над хмурым небом сорок первого шли ополченцы из Тулы, Можайска, Москвы, других городов России на смертный бой с фашистами. Здесь поднимались в атаку солдаты, на этом самом месте разливали огненное море мы, артиллеристы, и захлёбывались танковые атаки гитлеровских вояк. И чернели, как горелые пни, подбитые «тигры».

Поле брани! Поле русской славы! Нет, не случайно называют так Бородино. Кутузов, Багратион, батарея Раевского… Каким-то особым ветром повеяло отсюда. Он соединил далёкое прошлое с настоящим, пронизал насквозь. Были они, теперь мы.

Великое прикосновение!

***

Мир Тишины

Ночь. Луговые травы спят.

Речка о звёздах песню плещет.

Туман, как вата, он опять

Нежно обнимет чьи-то плечи.

В окне распахнутом весна.

Вдруг родилось четверостишье,

Но в каждой строчке – тишина,

А не коварное затишье.

И песня речки, плеск волны

Мне воскресили день кровавый,

Когда мир чуткой тишины

Война корёжила, взрывала.

А к нам, чубатым сорванцам

И голубятникам вчерашним,

Она и в души и в сердца

Взрывалась огненной и страшной –

Военной злобой каждый миг

Мял и терзал ребячьи души,

И мир веселья, игр и книг

Был смят, развеян и нарушен.

 

А луговые травы нас,

Словно к себе, на площадь звали,

 

          Когда в последний, смертный час

          В огне гривастом полыхали.

И в речке ласковой волна

От бомб свистящих закипала,

Вонзилась в гладь воды война,

И речка бедная стонала.

А травы никли до земли,

Они не зря войны боялись.

Зола да пепел оставались,

Где смерть с войной в обнимку шли.

Всё это вспомнилось не зря –

Окно, распахнутое настежь.

Не зря в народе говорят:

«Мир тишины, людское счастье!»

***

Сердце бойца

Глаза слепили кровь и белизна.

И тишина над скальпелем хрустела.

Не пять часов, а пять веков без сна

Врачи склонялись над солдатским телом.

И кратер раны горестно зиял,

Зажимами оплавлен, оторочен.

И где-то в глуби – беззащитно мал –

Сжимался окровавленный комочек.

Майор обкалывал его иглой,

И в трудном, долгом поединке

Металось сердце под его рукой

И замирало вдруг на шелковинке.

А нам казалось – девять грамм свинца

Расплющенной душманской пули

Прошли сквозь наши смертные сердца,

Чтобы бойца мы Родине вернули.

Но скальпель вырвался из рук, звеня,

Хирург качнулся и смежил ресницы:

- Возьмите лучше сердце у меня

Взамен того, что перестало биться.

***

Книга памяти

Нас трое собрались, фронтовики.

Сверкают ордена, медали, знаки.

Те грозы грозовые далеки, -

Но от войны свежа на душах накипь.

Она порой окалиной так жжёт,

А сердце резью то напоминает,

Что ни один из шрамов не солжёт,

Когда мы книгу памяти листаем.

В ней каждая страница – ратный день,

Наполненные шалой смертью сутки,

Где пепла след от сёл и деревень

Нам виделся безжизненным и жутким.

А память всё просила: «Ты листай!»

Всплывали горькой правды эпизоды,

Сигнал «В атаку! Взводный, наступай!»,

А что осталось от родного взвода!

Один, вот трое, ну а всех пяток,

Лимонок – две – и горсть патронов в сумке.

Но наш плацдарм, всего лишь пятачок,

Мы впятером удерживали сутки.

А были пушки, танки – все на нас,

Но фрицы распознали, мы ж пехота.

И рукопашный бой – наш звёздный час,

А танки жечь – опасная работа…

Минёры мы и знали в деле толк –

Сказал Ашот, седой хранитель тайны,

Приехал из Тбилиси не случайно,

Нет, не забыть ему родимый полк.

И взвод, и отдаленье, и друзей,

Минёров беспощадную работу,

А мы трудились до седьмого пота,

И не было минуты веселей.

Когда искусно спрятанные мины

Однажды подорвали целый полк.

Ну уж не полк, наверно, половину –

И видимо, вот в этом главный толк.

- Андрей! Сейчас танкисту слово дашь! –

Его контузия тогда остановила,

Когда гвардейцев смелых экипаж

Шёл на таран, да только малой силой.

И вышло так, тогда мы на себя

Огонь родных орудий вызывали,

Вот так бойцов отчаянных семья

Крещенье боевое принимали.

А помнишь, помнишь? Память вновь ведёт

К артиллеристам, - они молодчины.

И если друг четвёртый подойдёт,

Беседе длиться снова есть причина.

Мы в книге вечной памяти сейчас

Лишь несколько страниц перелистали

Но если вновь придёт беседы час,

То время четырёх и не застанет.

Всё чаще так… Медали, ордена

Несут друзья к подушечкам пришиты

Того, кто жизнь свою отдал сполна,

Как сын Отчизны, как её защитник…