Высоким слогом. А жизнь проплывёт театрального капора пеной


Николай Дементьев

Оркестр

Уже кончали четвёртый акт.

Бинокли метались, как молнии. Зорко

Смотрели с галёрки, и музыка в такт

Ласкала актёров, партер и галёрку.

 

Молчал дирижёр, громыхал монолог,

Дыхание было задержано в лёгких,

Когда из-под сцены змеёю дымок

Прополз к декорациям, тонкий и лёгкий.

 

Вначале никто не заметил огня,

И до появленья пожарного с лампой

Гремел монолог, инструменты, звеня,

Бросали кусками веселье за рампу.

 

Но крик брандмайора игру перервал

На смутном обрыве взметённого чувства.

Сполз занавес наполовину, и зал

Напрягся, как прут, надломился и – хрустнул.

 

Все бросились вон от насиженных мест

На лестницу, к дверям от запаха гари.

Но паника выросла наперерез

Бегущим и мнущим испуганным тварям.

Тогда-то взлетели смычки, и оркестр

По сводам горящего зала ударил.

 

Про дым и пожар позабыл дирижёр,

И по мановению лёгкого взмаха

Вдруг выросла в невозмутимый мажор

Спокойная ширь оратории Баха.

 

До давки в дверях докатилась волна,

Легла на полу, успокаивать стала.

И люди очнулись. Так после вина

Вину сознают, ощущают усталость.

 

На улицу вышли, калош не забыв,

Шатаясь слегка от жары и угара,

А в зале обрушились пол и столбы,

И выходы были объяты пожаром.

 

Обвалы рождали невиданный треск,

Огонь древесину глотал, как обжора,

А где-то внизу, не обиваясь с мажора,

Заканчивал трудную пьесу оркестр.

1926.

 

Павел Антокольский

Вступление

Я глупый и пьяный матрос,

Попавший на остров колдуньи,

Тоскующий в зарослях роз

О родине в час новолунья.

 

Я школьник, не спавший всю ночь

Над яростным томом Шекспира.

Я знал королевскую дочь,

Но выгнан с дворцового пира.

 

И вот уже морда огня

Лицо мое гложет и лижет

И время, мой призрак гоня,

Столетья минувшие движет.

 

Глядит оно из-под руки,

Молчит, усмехается горько,

Играет со мной в поддавки, —

А я не сдаюсь, да и только!

1916-1919.

 

Борис Корнилов

Качка на Каспийском море

За кормою вода густая —

солона она, зелена,

неожиданно вырастая,

на дыбы поднялась она,

и, качаясь, идут валы

от Баку до Махачкалы.

 

Мы теперь не поём, не спорим,

мы водою увлечены —

ходят волны Каспийским морем

небывалой величины.

 

А потом —

затихают воды —

ночь каспийская,

мёртвая зыбь;

знаменуя красу природы,

звёзды высыпали

как сыпь;

от Махачкалы

до Баку

луны плавают на боку.

 

Я стою себе, успокоясь,

я насмешливо щурю глаз —

мне Каспийское море по пояс,

нипочём…

Уверяю вас.

 

Нас не так на земле качало, нас

мотало кругом во мгле —

качка в море берёт начало,

а бесчинствуют на земле.

 

Нас качало в казачьих седлах,

только стыла по жилам кровь,

мы любили девчонок подлых —

нас укачивала любовь.

 

Водка, что ли, ещё?

И водка —

спирт горячий,

зелёный, злой,—

нас качало в пирушках вот как —

с боку на бок

и с ног долой…

 

Только звёзды летят картечью,

говорят мне:

«Иди, усни…»

Дом, качаясь, идет навстречу,

сам качаешься, чёрт возьми…

 

Что мне море?

Какое дело

мне до этой

зелёной беды?

 

Что мне (спрашиваю я), если

наши зубы,

как пена, белы —

и качаются наши песни

от Баку

до Махачкалы.

1929.

 

Борис Пастернак

Гроза моментальная навек

А затем прощалось лето

С полустанком. Снявши шапку,

Сто слепящих фотографий

Ночью снял на память гром.

 

Меркла кисть сирени. B это

Время он, нарвав охапку

Молний, с поля ими трафил

Озарить управский дом.

 

И когда по кровле зданья

Разлилась волна злорадства

И, как уголь по рисунку,

Грянул ливень всем плетнем,

 

Стал мигать обвал сознанья:

Вот, казалось, озарятся

Даже те углы рассудка,

Где теперь светло, как днем!

1917.

 

Осип Мандельштам

***

Я буду метаться по табору улицы темной

За веткой черемухи в черной рессорной карете,

За капором снега, за вечным, за мельничным шумом...

 

Я только запомнил каштановых прядей осечки,

Придымленных горечью, нет - с муравьиной кислинкой,

От них на губах остается янтарная сухость.

 

В такие минуты и воздух мне кажется карим,

И кольца зрачков одеваются выпушкой светлой,

И то, что я знаю о яблочной, розовой коже...

 

Но все же скрипели извозчичьих санок полозья,

B плетенку рогожи глядели колючие звезды,

И били вразрядку копыта по клавишам мерзлым.

 

И только и свету, что в звездной колючей неправде,

А жизнь проплывет театрального капора пеной;

И некому молвить: «Из табора улицы темной...»

1925.

 

Николай Тихонов

В опере В Риге

Надрываясь от страсти нездешней

Посреди облинялых куртин,

В этом бархатном мире безгрешном

Меч картонный вертел Валентин.

 

И я знал: Валентин отстрадает

Под хлопки очарованных дам,

А меня под дождем ожидает

Мглистый путь по разбитым полям.

 

О, как вспомню улыбки и пенье,

Когда в скользком дыханье болот

Я пройду по ходам сообщенья,

Чтоб послушать, как строг пулемет.

1917.

Николай Тихонов

***

Котелок меня по боку хлопал,

Гул стрельбы однозвучнее стал,

И вдали он качался, как ропот,

А вблизи он висел по кустам.

 

В рыжих травах гадюки головка

Промелькнула, как быстрый укол,

Я рукой загорелой винтовку

На вечернее небо навел.

 

И толчок чуть заметной отдачи

Проводил мою пулю в полет.

Там метался в обстреле горячем

Окружаемый смертью пилот.

 

И, салютом тяжелым оплакан,

Серый «таубе» в гулком аду

Опрокинулся навзничь, как факел,

Зарываясь в огонь на ходу.

 

И мне кажется, в это мгновенье

Остановлен был бег бытия,

Только жили в глухих повтореньях

Гул и небо, болото и я.

1916-1917.

 

Василий Александровский

Я

Я выпил сотни солнц. И все мне мало,

Все мало мне. Но сердце не грустит,

Я никогда не рассыпаю жалоб

По пыльному и долгому пути.

 

Сегодня - даль, а завтра - плен и скорби,

Сегодня - тьма, а завтра - блеск и зной,

Но никогда своей спины не сгорбил

Я от усталости и тяжести земной.

 

Снега и пыль, и терпкий запах гари...

Звенят шаги. Я дерзок и упрям.

Я - всеобъемлющий, чье имя - Пролетарий,

Идущий к новым солнцам и мирам.

1922.

 

Фёдор Сологуб

***

Я вышел из потайной двери,

И нет возврата в милый рай.

Изнемогай, но в ясной вере,

Душа, томительно сгорай. 

 

В кипенье тёмного потока,

Бегущего с горы крутой,

Рукою беспощадной Рока

Заброшен ключ мой золотой. 

 

У первозданных стен Эдема

В пустыне безнадёжных дней

Что мне осталось? Диадема

Из опаляющих огней, 

 

И мантия пророка, — тяжко

На плечи давит мне она, —

И скрытая в одежде фляжка

С вином, где дремлет тишина,

 

И что ещё? Воспоминанья,

О днях любви, когда и я

Испытывай очарованья

И осиянность бытия. 

 

И вот один у тайной двери,

Как пригвождённый раб, стою,

Безумству моему и вере

Смятенный дух мой предаю. 

1922.

 

Марина Цветаева

***

Кто создан из камня, кто создан из глины,-

А я серебрюсь и сверкаю!

Мне дело - измена, мне имя - Марина,

Я - бренная пена морская.

 

Кто создан из глины, кто создан из плоти -

Тем гроб и надгробные плиты...

- В купели морской крещена - и в полете

Своем - непрестанно разбита!

 

Сквозь каждое сердце, сквозь каждые сети

Пробьется мое своеволье.

Меня - видишь кудри беспутные эти? -

Земною не сделаешь солью.

 

Дробясь о гранитные ваши колена,

Я с каждой волной - воскресаю!

Да здравствует пена - веселая пена -

Высокая пена морская!

23 мая 1920.

 

Вера Инбер

***

Поцелуй же напоследок

Руки и уста.

Ты уедешь, я уеду -

В разные места.

 

И меж нами (тем синее,

Чем далече ты)

Расползутся, точно змеи,

Горные хребты.

 

И за русскою границей

Обрывая бег,

Разметаются косицы

Белокурых рек.

 

И от северного быта

Устремляясь вниз,

Будешь есть не наше жито,

А чужой маис.

 

А когда, и сонный чуток,

Ты уснешь впотьмах,

Будет разница в полсуток

На моих часах.

 

Налетят москиты злые,

Зашумит гроза,

Поцелуешь ты косые

Черные глаза.

 

Но хотя бы обнял тыщи

Девушек, любя,

Ты второй такой не сыщешь

Пары для себя.

 

И плывя в края иные

По морской воде,

Ты второй такой России

Не найдешь нигде.

1923.

 

Илья Сельвинский

Юность (отрывок)

Вылетишь утром на воз-дух,

Ветром целуя жен-щин,-

Смех, как ядреный жем-чуг,

Прыгает в зубы, в ноз-дри...

 

Что бы это тако-е?

Кажется, нет причи-ны:

Небо прилизано чинно,

Море тоже в покое.

 

Слил аккуратно лужи

Дождик позавчерашний;

Девять часов на башне -

Гусеницы на службу;

 

А у меня в подъязычьи

Что-то сыплет горохом,

Так что легкие зычно

Лаем взрываются в хохот...

 

Слушай, брось, да полно!

Но ни черта не сделать:

Смех золотой, спелый,

Сытный такой да полный.

 

Смех золотого разли-ва,

Пенистый, отлич-ный.

Тсс... брось: ну разве прилично

Этаким быть счастливым?

1918.

 

Илья Сельвинский

***

Уронила девушка перчатку

И сказала мне: «Благодарю».

Затомило жалостно и сладко

Душу обреченную мою.

 

В переулок девушка свернула,

Может быть, уедет в Петроград.

Как она приветливо взглянула,

В душу заронила этот взгляд.

 

Море ждет... Но что мне это море?

Что мне бирюзовая вода,

Если бирюзовинку во взоре

Не увижу больше никогда?

 

Если с этой маленькой секунды

Знаю — наяву или во сне, —

Все норд-осты, сивера и зунды

Заскулят не в море, а во мне?

 

А она и думать позабыла...

Полная сиянья и тепла,

Девушка перчатку уронила,

Поблагодарила и ушла.

1920.

Фото - Галины Бусаровой