Париж. 30-е годы ХХ века. Воспоминания


          Я записала свои воспоминания единственно из чувства благодарности и восхищения к двум замечательным художникам – Наталии Сергеевне Гончаровой и Михаилу Фёдоровичу Ларионову, с которыми встречалась в 30-х годах в течение года с лишним в Париже.

Мы пришли в мастерскую к Гончаровой с М.П.Кристи на rue de Seine. Ларионов мне потом сказал, что в этом доме была первая печатная мастерская Бальзака. Ларионова не было. Гончарова была высокая женщина, довольно молчаливая, но решительная. По-моему, у меня были с собой фото с живописных работ и блокнот. Она, к моему изумлению, сказала, что ей нравится, как я рисую зверей. В следующий раз я принесла живопись, сделанную уже в Париже, и она сказала: «А вам должен быть ближе Ларионов». В это время Ларионов пришёл. Это был очень крупный человек и полный, в шляпе, пальто он носил обычно внакидку… Он немного шепелявил и довольно быстро говорил…

Говорили Гончарова и Ларионов по-французски – она бегло, он почему-то нет – оба с сильным русским акцентом, он просто, как будто намеренно выговаривал французские слова, как русские…

Они обедали в маленьком шофёрском ресторанчике «Маленький Бенуа» близко от мастерской, - всё это было на Монпарнасе. У М.Ф. были больные почки. Он заказывал хлеб без соли и тут же ел какую-нибудь особо острую пищу. Они мне предложили замечательное медового цвета вино: «Это испанское Порто». Я заказала ещё и ещё. «Встаньте», - сказала Гончарова. Встать я не смогла, и мы ждали около получаса.

После обеда Наталия Сергеевна обычно шла работать, а М.Ф. говорила (правда, это было не так часто): «Ну, иди с Гердой смотреть картины». Эти прогулки с Ларионовым не на специальные выставки, а в магазинчики или магазины, были необычайно интересны. Иногда мы заходили внутрь, иногда смотрели выставленное наружу. Раз или два ко мне приходила Наталия Сергеевна, а Ларионов заходил чаще и смотрел работы у меня дома. Помню, как-то я рассказывала о таинственной лавке, прохожем и голубых сумерках к вечеру. «Напишите это». Когда я принесла холстик, Н.С. сказала: «А вы лучше рассказывали, чем написали». «Нет, не без прелести», - сказал Ларионов, но он, вероятно, иногда видел то, что хотел. Но это была мягкость поверхностная, он при недовольстве делался резким и жёстким.

С самого начала я должна была рисовать в Лувре римские гробницы. Наталия Сергеевна объяснила, что сделать, чтоб платить мало или вообще ничего. Я ходила месяцами в Лувр рисовать и показывала им. Затем в Grande Chaumiere, студию с обнажённой натурой. Жетоны покупались заранее, пока были деньги. Затем один художник посоветовал мне выставиться в осеннем Салоне. В начале я думала отправить два холста. «Выставляйте только равноценное, разве вам всё равно, что именно возьмут?» - сказала мне Гончарова. Затем она указала мастерскую, где оформляли холсты. «Надо стекло». Когда я пришла, мне сказали: «Madame Гончарова заплатила». Это было дорого, я и очень расстроилась, но поняла, насколько она ко мне хорошо относится. Я носила ей цветы – она их любила и очень хорошо писала. Я ходила неважно одетая – Н.С. сосватала мне какое-то красивое и недоступное платье очень дёшево.

«Работы нельзя дарить, только продавать. Если за плохую вещь заплачен рубль, ею дорожат больше, чем дареной хорошей…» По-моему, она не спорила с Ларионовым, а только убеждала…

Раз произошло то, чего мне очень хотелось: …мы пошли к самому крупному маршану Полю Розенбергу. Магазин находился напротив дома, где жил Пикассо. Ларионов и Кристи пошли вперёд, а я застряла у окна, где обычно рассматривала Ренуара – «Девушку в зелёной шляпе с вишнями». Но я заметила, что они задержались в дверях с каким-то невысоким человеком, вероятно, Пикассо. Так оно и было. «Вот вы так хотели увидеть m-r Пикассо, познакомьтесь». От восторга я хотела закурить. «Спички… Спички!», - сказал Пикассо. Он, кажется, и дал мне прикурить. Ларионов: «Жена m-r Пикассо русская». Я стала говорить с Пикассо. «Вот видите, как наша молодёжь вас тонко воспринимает», - сказал Ларионов. Пикассо, с которым мы шли и говорили, был явно доволен. «Вы любите Руссо, вот когда вы ко мне придёте, у меня висит очень хороший Руссо над кроватью». А в магазине он просил показать нам свои последние работы. На Мих. Фед. я боялась посмотреть: «Ну и девочка» и т.д. Потом Ларионов повёл меня к Гончаровой, наверное, силой. Открыл дверь. «А Гердочка твоя дура порядочная». Я взревела, она сразу спросила почему…

Через некоторое время Ларионов мне сказал: «Вчера обедал у Пикассо». Ещё вскоре на театральной выставке: «Что же вы опоздали, был ваш Пикассо с собакой и сыном, уже ушёл».

Кажется, Ларионов посоветовал мне поступить в Academie Modern к Леже. Я пошла на плакатное отделение. Проходя через улицу Суффло на улицу Сен-Жак, где я жила, я остановилась. Под полосатым навесом продавались очки от солнца, сигареты, что-то ещё. Очень полная и строгая продавщица спросила, что у меня за картинки в пуках. «Плакаты». «Покажи. А, – говорит – совсем настоящие, хорошо. Кто-нибудь их заказал?» - «Нет». Это был плакат к сигаретам «Лакки-страйк». Почему-то я делала все плакаты для известных фирм, которым не нужна была реклама. «Вот я тебе дам адрес, и ты пойдёшь, может быть, они возьмут».

Дом был угрюмый, немного колониального типа, длинный коридор крепко пах хорошим табаком. Я постучала, вошла и из-за высокого кресла увидела большую, очень большую спину, широкие, полные плечи. Человек спросил: «В чём дело? Плакат? Мы вам заказывали плакат? Нет? Значит, нам не нужен плакат, зачем его смотреть, если он не нужен. До свидания». Так я и не увидела его лица.

Я всё время делала наброски. В студии Гранд-Шомьер мне один художник посоветовал сходить в журнал: «Они иногда берут наброски». Я пришла. Человек взял рисунки, попросил подождать, вскоре вернулся. «Хорошо. Мы согласны. Вам это будет стоить…» - я ушла. Конечно, не все журналы требуют оплаты, но мне дали такой адрес. Кстати, а право участвовать на выставке, иногда надо было платить; если работы не принимали, деньги возвращали.

Как-то зашёл ко мне художник Мишель посмотреть работы. Он отобрал «Балерину», привезённую из Ленинграда, и портрет, сделанный в Париже. «Тебе надо выставляться, давай в осенний Салон». Он описывал все трудности. Между прочим, члены жюри заранее уезжают из города, потому что днём и ночью их караулят художники, чтобы иметь поддержку в жюри и т.д. Совсем как в «Творчестве» Золя. «Ты же сам говоришь, что не попасть, тогда зачем, да ещё «Балерина»!» «Вот именно её и могут взять».

Картине нужна была рама. Мы с Джеком поехали на Блошиный рынок, приобрели. То была золотая рама шириной в две ладони, и наверху всё венчал крупный петух. Вероятно, рама была от зеркала загородного ресторанчика.

Скоро пришло извещение. «Балерину» приняли, просят прийти посмотреть развеску. Я поехала в Grant Palais. Очень большое здание, там периодически устраивались Салоны машин (авто). На втором помещалась основная экспозиция, внизу – на первом – выставлена мебель. К примеру – спальня. Ткань с высоты двух этажей спускается на кровать; висит немного картин, цветы, ромашки… На втором этаже моей «Балерины» не было, внизу – тоже. Наконец, около гардероба, в углу, я её нашла. Гардеробщик сказал, что плакать не стоит, «попроси, может, немного перевесят».

Дома ждали Джек и Карзу. «Поезжай завтра с Чарли, найди Мишеля, скажи, чтоб он сказал, чтоб тебя перевесили, что приедет твой отец и если Мишель не поможет – набьёт ему физиономию. Пойди к тем, кто развешивает, скажи, что ты тысячи километров проехала не для того, чтобы так вешали. Или пусть отдают деньги, они этого не любят».

Рано утром мы с Карзу отправились. На втором этаже шагал плотный рыжий человек, бородатый, с трубкой в зубах, в шляпе и подтяжках, красный и в поту. За ним двигалась очередь недовольных повеской художников.

          Тут же находился Мишель, я произнесла текст Джека, а Чарли быстро говорил и убеждал, что надо помочь с перевеской. Вынужденный, Мишель попросил рыжего человека в шляпе посмотреть, в чём дело. Мы спустились. Подошли к «Балерине». «Вы загнули бы ещё больше петуха и раму!» «Тут я сказала всё, что Джек советовал сказать про километры и деньги. К нам подошёл высокий худой человек в пальто и котелке (это, как мне сказали, был Франциск Журден): «Что за шум?» - «Да вот, эта рама…» - «Это ваш холст? Я его помню. Вещь должна была висеть наверху. Но рама! Мы экономим каждый сантиметр». – «Я заменю…» - «Через три часа начнётся вернисаж. Прессы вы уже не получите, она внизу не смотрит картины. Вам теперь нужна публика, сверху они пойдут смотреть мебель. Перевесьте вещь. Я вас поздравляю. Это – живопись. Когда Журден ушёл, холст перевесили. Позднее над ним повесили софит и поставили стул. Художник, которого хотели поместить на моё место, забрал свою картину и с руганью ушёл.

Наконец началось, с топотом ворвалось огромное количество людей, направляясь к внутренней лестнице. Но вот появилась пара. Он – с усиками, она держала его под руку, невысокая, чёрненькая. «О, ласточка, - показал он на «Балерину», - это ты!» «Нет, ты!» Они смеялись и пошли дальше. Появился плотный человек с двумя дамами, остановился, посмотрел каталог: «Неменоко… (М-сье Неменоко – ошибка в каталоге). Он совершенно сумасшедший, но талантливый. Подождите меня, я сейчас позову…» Скоро толпа заполнила всё помещение. В стороне я еле дышала, мне было жарко.

Это был очень счастливый день.

Мих. Фед. просил оставить ему холст «Балерина». …решили, что я сделаю копию. Копию я сделала акварелью. Мих. Фед. попросил подписать. «Я не знаю, не умею, что надписать такому ужасному Ларионову». - «Так и напишите: такому ужасному Ларионову». Так и написала.

У Нат. Серг. при мне была выставка натюрмортов, очень красивая, и постановка в Гранд-Опера, которую я не видела. Я допытывалась о степени успеха Нат. Серг., и мне влетело от него за мои выяснения. А успех был очень большой. Как-то Гончарова сделала для одной танцовщицы костюм и показала мне эскиз. По-моему, она поняла, что мне не очень нравится. «Посмотрите». Я была на этом вечере, там было много хороших костюмов, но костюм Гончаровой был вне сравнения.

Ларионов написал лимон. Я не помню среды этого натюрморта, но это было великолепно, это была формула, симфония лимона. Потом он ввёл этот лимончик в триптих – с женской фигурой (насколько я помню, красная охра плюс белила) и веточка винограда без ягод. Это были очень узкие небольшие холсты в деревянной окантовке (возможно, женская фигура была на доске). Когда я приходила в мастерскую, он без конца тёр окантовку тряпочкой.

Раз я была у них в мастерской, и он менял дату в подписи. Я спросила зачем, и мне здорово опять влетело.

Как-то вечером меня позвали смотреть испанок Гончаровой. На панно была женская фигура и собака. Мне тогда не понравилось, что разные формы у женщины и собаки были одинаково нарушены одним и тем же приёмом. Гончарова написала много этих испанок. И совсем на днях (спустя несколько десятилетий с тех пор) я смотрела английский журнал и узнала испанок. Теперь они принадлежат киноактрисе Софи Лорен.

Гончарова и Ларионов были в разводе, может быть, и не официально, я не знаю. Во всяком случае, у Нат. Серг. был приятель, кажется, журналист, он мне не нравился. А Ларионов дружил с девицей, мне тоже малосимпатичной, на которой после смерти Гончаровой и официально женился. Я не скрывала своих антипатий. С девицей я мало сталкивалась, а журналист иногда приходил обедать в «Petit Benois», и я не была с ним слишком вежлива. Ларионов с удовольствием пользовался случаями, и когда тот уходил, говорил: «Смотри, Гердочка, совсем обиделась. Надо взять груши и поехать прокатить её на извозчике». Что и делалось. Не зная ничего точно, я совершенно явно показывала, что мне хочется видеть их вместе, и, кажется, ей об этом сказала, а, может быть, только думала сказать.

Париж… Париж тех лет… Голубая дымка рано утром и после заката… резкий запах рыбных магазинов, и тут же сильный запах роз от тележек с цветами… Много прохожих разных национальностей… Из музыкальных магазинов, кафе и будок для прослушивания пластинок вырывается шумная музыка. Выбегают женщины в домашних туфлях и платках на плечах…

Насколько я поняла, в Париже кошки преимущественно чёрные; одинокие женщины в маленьких кафе поят их молоком на столе из блюдечка.

Ночью, летом, проходя мимо закрытого Люксембургского сада, чувствуешь запах цветов и свежести, и неожиданно мелькнёт, как муляж в музее, фигура караульного или полисмена (ажана) в форме. Там (а Париже) много весны, не только в положенные месяцы, но даже зимой, потеплеет, и кажется – началось… И балаганы, вроде маленьких шапито, в разных кварталах, их посещают главным образом дети. Боролись негры, бегали клоуны… там был ещё птичий квартал… Иногда мне кажется, что это мне снилось.

На Монпарнасе был ночной магазинчик мод. На вокзале Монпарнас был висячий мост, оттуда зеваки, которых в Париже было огромное количество, заглядывали прямо в большие окна номеров гостиницы напротив.

А кафе… Знаменитые – Ротонда, завешанная картинами, Дом, Куполь, и вперемешку возникали крохотные дансинги, забитые танцующими и курящими, - Викинг, Джонгль и какие-то ещё… Там выступал молоденький блондин, весь вечер он произносил одну фразу – «Есть мужчины, страдающие в жизни», - все ждали, что дальше, он начинал нерешительно снова…

А бульвар Сен-Мишель. Кафе Клозери де Лила (кафе писателей) и ещё много простых кафе, где сидят в дыму, обнявшись, студенты…

Вот лавчонка старьёвщика, сидит худая седая женщина с сердитым рассеянным лицом, если её спросить, сколько стоит рваная бисерная пряжка – «Стоит 1000 франков» (обед очень скромный стоил 5 франков – значит, 200 обедов). Лавка картин, там можно увидеть незаконченный пейзаж Руссо, только одно дерево завершено; Эдуард Мане – эскиз: ложи, женщина в белом, охристое лицо. Выставки… из там много. Выставка К.Гиса, выставка художников Миро, Пикабна… Выставка драгоценностей II империи у Леона Розенберга; на все вопросы, кто бы к нему ни обращался, хозяин отвечал терпеливо и вежливо.

Я уезжала из Франции. Нат. Серг. плакала при прощании. Я везла какую-то пуховую подушку от Ларионова его, кажется, тётушке. Из подушки падали иногда пушинки, и какой-то неприятнейший немец устраивал мне из-за этого сцены…

Герта Неменова

Герта Михайловна Неменова – талантливая художница, родилась в 1905 году в Берлине в семье М.И.Неменова, основателя Института рентгенологии и радиологии в Петрограде (1918).

В 20-е годы Г.Неменова училась в Академии художеств (своим любимым учителем признавала К.С.Петрова-Водкина). Впервые художница экспонировалась в 1923 году на известной выставке «Картины художников Петрограда всех направлений». В конце 1920-х она сблизилась с группой молодых художников общества «Круг».

Осенью 1929 года «благодаря хлопотам отца и поддержке А.В.Луначарского» Г.Неменова была направлена для продолжения художественного образования в Париж.

Предлагаемая читателям публикация – отрывки из воспоминаний художницы Герты Неменовой о поездке во Францию.

Удостоверяю, что мадемуазель Неменова работала в моей Академии в течение 5-ти месяцев в 1930 году (публичные лекции), где она приобрела навыки современной техники, которыми я весьма удовлетворён.

Фернан Леже

На фотографии - Герта Неменова