Элитность начитанности. Теодор Фонтане. Эффи Брист


         На Эффи было простое широкое, как халатик, полотняное платье в голубую и белую полоску, с большим вырезом у шеи и широким матросским воротником, спадающим на плечи. Талию ее очерчивал туго затянутый кожаный поясок цвета бронзы. Все движения девушки были полны задора и грации, а смеющиеся карие глаза светились природным умом, жизнерадостностью и душевной добротой. В доме ее называли «малышкой». С этим приходилось мириться, пока стройная, красивая мама была еще на целую пясть выше ее.

- Мама ждет гостя, какого-то старого друга своей юности. Я вам потом о нем расскажу. Это целый роман с героем, героиней и с самоотречением в конце. Вы будете ужасно удивлены. Кстати, маминого друга я уже видела, когда была в Швантикове. Он ландрат, хорошо сложен и очень мужествен.

- Итак, его зовут Геерт фон Инштеттен, и он – барон. Ему столько же лет, сколько и маме. Они даже родились в один день.

– А сколько же лет твоей маме?

– Тридцать восемь.

– Прекрасный возраст!

– Да, если при этом и сохраниться так как мама. Ведь она настоящая красавица, вы не находите? А как она себя держит! Всегда так уверена в себе, так изысканна и никогда не допустит ничего бестактного… Итак, барон Инштеттен! Когда ему еще не было и двадцати лет, он служил в Ратеноверском полку и нередко бывал в соседних поместьях. Охотнее всего он заезжал в Швантиков, к моему дедушке Беллингу. Понятно, что гостил он там столь часто не ради дедушки. Когда мама об этом рассказывает, всем ясно, в чем здесь дело. И мне кажется, что на его чувства отвечали взаимностью.

…А дальше случилось то, что должно было случиться и что обычно случается. Он был еще слишком молод, когда появился папа, который уже был советником дворянства и владельцем Гоген-Креммена. Тут долго раздумывать не приходилось. Мама вышла за него и стала госпожой фон Брист... А что было потом, вы знаете... потом появилась я.

…давайте играть в салки. В моем распоряжении еще четверть часа, и мне не хочется сейчас идти домой только для того, чтобы приветствовать какого-то ландрата, да к тому же еще ландрата из Нижней Померании. Человек он пожилой, мне чуть ли не в отцы годится, а если он и впрямь живет в приморском городе – я слышала, что Кессин стоит на берегу моря, – то я ему больше понравлюсь в матросском костюме. Пожалуй, этим я даже окажу ему особое внимание. Папа рассказывал мне, что князья, принимая гостей из других государств, облекаются в военную форму этих государств. Итак, бояться нам нечего...

Обернувшись, она увидела маму; та вышла на каменную лестницу и махала ей платком. Мгновенье – и Эффи стояла перед ней.

– Ты все еще в своей матроске, а наш гость уже здесь. Ты никогда не готова вовремя.

– Я-то вовремя, а вот наш гость явился не вовремя. До часу дня еще далеко.

Через минуту Эффи в сопровождении матери вошла в большой зимний сад, который занимал почти весь нижний этаж флигеля.

– Ты не имеешь права меня бранить, мама. Сейчас только половина первого. Зачем он приехал так рано? Кавалер не должен опаздывать, но еще хуже являться слишком рано.

Госпожа фон Брист была явно смущена, а Эффи, ласкаясь к ней, продолжала:

– Прости меня, ты ведь знаешь, что я могу быть очень быстрой. Не пройдет и пяти минут, как Золушка превратится в принцессу. А он пока подождет или побеседует с папой.

И, кивнув матери, Эффи собралась взбежать по железной лесенке, ведущей из зимнего сада в верхний этаж флигеля, но госпожа фон Брист, которая считала допустимым при известных обстоятельствах некоторое нарушение этикета, удержала дочь. Она окинула взглядом стоявшее перед ней очаровательное юное существо, все еще разгоряченное игрой и как бы воплотившее в себе самое жизнь во всей ее свежести, и сказала будто про себя:

– А еще лучше тебе вовсе не переодеваться. Да, останься в этом костюме. Ты в нем очень хорошо выглядишь. И пусть если даже не так... но ты выглядишь естественно, так... ну, словно ты ничего не знаешь, а в данный момент это самое главное. Дело в том, что я должна тебе сказать, моя дорогая Эффи, – тут она взяла обе руки дочери в свои, – я должна тебе сказать...

– Что с тобой, мама? Ты меня пугаешь.

– Я должна тебе сказать, Эффи, что барон Инштеттен только что просил твоей руки.

– Просил моей руки? Ты шутишь?

– Такими вещами не шутят, Эффи. Ты видела его позавчера, и надеюсь, он тебе понравился. Он, разумеется, старше тебя, но это даже лучше, к тому же человек он с характером, прочным положением и твердыми правилами в жизни. Если ты не ответишь «нет», – а я верю, что моя умница Эффи этого не сделает, – то в свои двадцать лет ты займешь в свете место, какого другие добиваются лишь к сорока. И оставишь далеко позади свою маму.

В тот же день состоялась помолвка барона Инштеттена с Эффи Брист. К концу обеда, когда стали разносить мороженое, старый советник дворянства вновь поднялся, чтобы провозгласить всеобщий семейный брудершафт.

Короткий отпуск Инштеттена закончился, и уже на следующий день он уехал, предварительно дав слово писать каждый день.

Инштеттен действительно, как и обещал, писал каждый день. Его письма были особенно приятны еще и потому, что сам он просил отвечать ему коротко и всего лишь один раз в неделю. Эти ответы он получал также регулярно.

Был конец августа, приближался день свадьбы (3 октября), и в господском доме, как и в церкви и в школе, полным ходом шли приготовления к торжеству.

– Милая мама, что мне на это сказать? Собственно говоря, у меня есть все, что нужно, то есть все, что нужно здесь. Но, поскольку предстоит ехать на север... должна заметить, я ничего не имею против и даже рада, что увижу северное сияние и яркий блеск звезд... Но раз уж так суждено, хотелось бы иметь шубу.

– Но, Эффи, дитя, это же чистое сумасбродство. Ты ведь едешь не в Петербург и не в Архангельск.

– Нет, но еду-то я в ту сторону.

– Конечно, дитя. Едешь в ту сторону: ну и что из этого? А если отсюда едешь в Науэн? Это ведь тоже на пути в Россию. Впрочем, раз ты хочешь, будет у тебя шуба. Но позволь мне лишь заметить, что этого я не советую. Шуба более к лицу пожилым людям, даже твоя старенькая мама слишком молода для шубы. И если ты в свои семнадцать лет появишься в кунице или норке, кессинцы примут это за маскарад.

Старый пастор наморщил лоб – это он сделал от уважения и восхищения – и сказал: «Да, барон! Это – человек характера, человек принципов!»

- Но у меня... у меня-то нет никаких принципов. Видишь ли, мама, в этом есть такое, что мучает меня и пугает. Он мил и добр ко мне и так предупредителен, но... я... я его боюсь.

До самого октября стояли прекрасные дни. Была уже середина октября, когда они впервые стали выезжать на прогулку целой кавалькадой в таком составе: впереди Инштеттен и Крампас, между ними Эффи, затем Крузе и Кнут и, наконец, Ролло, вскоре, однако, обгонявший всех, так как ему надоедало плестись в хвосте.

Хороший собеседник, Крампас рассказывал военные и полковые истории, а также анекдоты об Инштеттене и об особенностях его характера. У него была страсть рассказывать нам истории о привидениях. И когда все приходили в возбуждение, а некоторые пугались, он вдруг делал вид, что хотел лишь посмеяться над легковерными. Короче говоря, однажды я сказал ему прямо: «Ах, оставьте, Инштеттен, все это сплошная комедия. Меня вам не провести. Вы с нами просто играете. Откровенно говоря, вы сами верите во все это не больше нас, но хотите обратить на себя внимание, сознавая, что исключительность – хорошая рекомендация для продвижения. Большие карьеры не терпят дюжинных людей. А поскольку вы рассчитываете именно на такую карьеру, то избрали для себя нечто совсем особенное, напав случайно на мысль о привидениях».

- Он остался таким же, каким был, – рассмеялся Крампас. – Да, таким он был, когда мы с ним находились на постое в Лионкуре и Бове. Он жил там в старинном епископском дворце. Так вот, в то время не проходило ни дня, ни ночи, чтобы Инштеттену не представилось чего-нибудь невероятного. Правда, лишь наполовину невероятного. Возможно, что вовсе ничего не было. Он и сейчас, как я вижу, продолжает действовать по этому принципу.

– Так вот, если говорить прямо... Человек, подобный ландрату Инштеттену, кто со дня на день может возглавить департамент министерства или нечто в этом роде (поверьте мне, он далеко пойдет), человек, подобный барону Инштеттену, не может жить в обыкновенном доме, в такой халупе, простите меня, сударыня, какую, в сущности, представляет собой жилище ландрата. Тогда он находит выход из положения. Дом с привидениями никак не является чем-то обыкновенным... Это первое.

– Первое? Боже мой, у вас есть что-нибудь еще?

– Да.

– Ну! Я вас слушаю. Только пусть хорошее.

– В этом я не совсем уверен. Предмет щекотлив, почти смел для того, чтобы затрагивать его при вас, сударыня.

– Вы только разжигаете мое любопытство.

– Хорошо же. Кроме жгучего желания любой ценой, даже с привлечением привидений, сделать себе карьеру, у Инштеттена есть другая страсть: всегда воспитывать людей. Он прирожденный педагог и годился бы в Шнепфенталь или Бунцлау…

– Так он хочет воспитывать и меня? Воспитывать с помощью привидений?

– Воспитывать, может быть, не совсем то слово... Но все же воспитывать, и окольным путем.

– Я вас не понимаю.

– Молодая женщина есть молодая женщина, и ландрат есть ландрат. Он часто разъезжает по округу, оставляя дом без присмотра, и всякое привидение подобно херувиму с мечом...

Пробило два, когда они вернулись с прогулки. Крампас простился и поскакал домой – он снимал квартиру в городе у Рыночной площади. А Эффи переоделась и решила прилечь отдохнуть. Но уснуть ей не удалось: расстроенные нервы оказались сильнее усталости. Она готова была примириться с тем, что Инштеттен завел себе привидение, она знала – его дом должен отличаться от других, обыкновенных домов, он любит подчеркивать разницу между собой и другими. Но использовать привидение по расчету. А это уже бессердечно, это граничит с жестокостью.

В это время к дому подъехал Инштеттен; он вернулся сегодня раньше обычного. Эффи вскочила и выбежала ему навстречу в прихожую. Она была с ним нежна, словно старалась что-то загладить. Но забыть до конца, о чем рассказывал Крампас, она не могла. Слушая Инштеттена с видимым интересом, оставаясь с ним нежной, Эффи про себя все время твердила: «Значит, привидение по расчету, привидение, чтобы держать тебя в руках».

***

Он поцеловал ей руку.

- Бедняга Крампас был страшно смущен, он избегал подходить к тебе и почти не смотрел в твою сторону. А это тем более странно, что он прежде всего дамский угодник, причем такие дамы, как ты – его слабость. И держу пари, никто не знает это лучше, чем моя малютка жена. Сегодня же майора будто подменили: он боялся своей жены. Впрочем, Крампас ловко обводит бедную женщину. Всегда что-нибудь изобретет, лишь бы оставить ее дома.

– Но ведь сегодня она присутствовала.

– Сегодня да. Иного выхода не было. Но, когда я договаривался с ним прокатиться к лесничему Рингу, ты бы только видела, с какой ловкостью он доказал жене, что ей следует остаться дома.

– Разве там будут только мужчины?

– Упаси боже. Тогда бы отказался и я. Поедешь ты и еще две-три дамы, не считая дам из поместий.

– Но это уж мерзко с его стороны, я говорю о Крампасе. Его тоже постигнет кара.

– Да, когда-нибудь постигнет. Но я считаю, что наш друг относится к тем людям, кто не ломает себе голову над будущим.

– Ты считаешь его плохим человеком?

– Не то чтобы плохим, пожалуй наоборот. Во всяком случае, у него есть хорошие стороны. Но он, как бы это сказать, наполовину поляк, и на него ни в чем нельзя положиться, особенно, если дело касается женщин. Прирожденный игрок. Но не за игорным столом, он – азартный игрок в жизни, и за ним нужно следить, как за шулером.

– Хорошо, что ты предупредил. Я буду с ним осторожней.

– Да, постарайся, но не подчеркивай этого: иначе получится хуже. Непринужденность – это всегда самое лучшее, а еще лучше, конечно, характер, твердость, но самое главное, чтобы душа была чиста.

Она посмотрела на него с удивлением.

– Да, конечно. Но не говори больше ничего, особенно того, что меня огорчает. Знаешь, мне кажется, будто наверху танцуют. Странно, что это повторяется. Я думала, ты только шутил.

– Как сказать! Нужно быть умницей, и тогда не придется бояться.

Эффи кивнула и снова вспомнила, как Крампас называл ее мужа «воспитателем».

Наступил сочельник и миновал так же быстро, как в прошлом году. Эффи без умолку болтала и много смеялась, правда не от души: что-то угнетало ее, она только не знала, винить ли в этом Инштеттена или себя. Крампас, между прочим, не прислал праздничного поздравления. Что ж, хорошо! Хотя нет, это немного обидно. Почему его ухаживания внушали ей страх, а его равнодушие задевало ее? Эффи начинала понимать, что в жизни не всегда бывает так, как следует быть.

– Ты почему-то нервничаешь, – сказал ей однажды Инштеттен.

– Да, ты не ошибся. Ко мне все так хорошо относятся, особенно ты. Мне кажется, я не заслуживаю этого. И это меня угнетает.

– Не стоит себя этим мучить, Эффи. В конце концов каждый получает по заслугам.

Эффи внимательно посмотрела на мужа. Ей показалось (ведь совесть ее была нечиста), что эту двусмысленную фразу он сказал не без умысла.

Случилось это третьего января… Выходя из ратуши, Инштеттен встретил Гизгюблера и из разговора с ним узнал, что военное министерство прислало городским властям запрос о возможности размещения в Кессине военного гарнизона. В случае согласия, то есть если городские власти готовы предоставить казармы и конюшни, в городе будут расквартированы два эскадрона гусар.

– Ну, Эффи, что скажешь на это?

А Эффи словно потеряла дар речи.

– Что же ты молчишь, Эффи?

– Знаешь, Геерт, от счастья у меня язык отнимается. Неужели это будет? Неужели они в самом деле приедут?

– К сожалению, это не просто. Гизгюблер считает, что отцы города, его коллеги по магистрату, этого, вообще говоря, не заслуживают. Вместо того чтобы говорить о большой чести, которой нас удостаивают, а если не о чести, то хоть о выгодах, которые сулит пребывание в городе гусар, они давай выкладывать свои вечные «а не будет ли», «а может быть». Им не хочется раскошеливаться на постройку казарм и конюшен. Кондитер Михельсен, например, заявил, что пребывание гусар может отразиться на нравственности города, что горожанам, имеющим дочерей, придется принимать меры предосторожности... ставить, например, решетки на окна.

– Боже, как это глупо. Трудно найти людей, у которых манеры были бы лучше, чем у наших гусар. Ты же их видел. А Михельсен, этот невежа, хочет на окна поставить решетки! У него тоже есть дочери?

– Целых три.

Эффи рассмеялась так весело, как не смеялась давно.

Как-то вечером, находясь в своей спальне, она очутилась перед зеркалом. В комнате горела неяркая лампа, в углах притаились тревожные тени. Вдруг по дворе послышался лай. И ей показалось, что у нее за спиной кто-то стоит и пытается заглянуть ей в лицо. Но она быстро опомнилась: «Нет, нет, я знаю, это не он (она невольно взглянула вверх, в сторону комнаты с привидением). На сей раз это другое... Моя совесть... Бедная Эффи, ты погибла!»

Но и дальше все оставалось по-прежнему: сорвавшаяся лавина неудержимо катилась вниз, один день протягивал руку другому.

Когда через три дня подали экипаж, Эффи села и прокатилась вместе с мужем до леса.

– А теперь останови. Ты поедешь налево, а я пойду сначала направо на берег, а потом через питомник домой. Это, правда, не близко, но и не особенно далеко. Доктор Ганнеманн мне все время твердит:

        «Самое главное – движенье. Движенье и свежий воздух». Я начинаю понимать, что он, в сущности, прав. Передавай всем привет, только Сидонии не надо.

И вот раз в неделю Эффи доезжала с мужем до развилки в лесу. В остальное время она тоже старалась соблюдать советы врача. Не проходило дня без того, чтобы она не совершила предписанной прогулки, отправляясь обычно в послеобеденное время, когда Инштеттен занимался газетами. Погода стояла чудесная, воздух был мягкий и свежий… Эффи обычно уходила одна, но перед уходом напоминала Розвите:

– Я пойду сейчас вниз по шоссе, потом поверну направо. Буду ждать тебя на площади с каруселью, приходи туда за мной. Домой мы вернемся березовой рощей или через Рипербан.

В первый день Розвита довольно быстро нашла свою госпожу. Эффи отдыхала на скамейке...

– Смотри, как красиво, Розвита!

Это повторялось в течение нескольких дней. Но потом Розвита уже почти никогда не находила свою госпожу ни на площади с каруселью, ни на скамейке у склада.

Когда же, вернувшись домой, она входила в прихожую, навстречу ей шла Эффи и говорила:

– Где ты только пропадаешь, Розвита? Я ведь давно уже дома.

Так проходили недели. Крампаса вызвали неожиданно в Штеттин. Оттуда он на второй день прислал Инштеттену записку: «Пардон, Инштеттен, я вынужден был уехать по-французски, все произошло неожиданно быстро. Впрочем, постараюсь затянуть это дело подольше: ведь так приятно хоть изредка вырваться. Передайте привет Вашей супруге, с ее стороны я всегда встречал самый любезный прием!»

Инштеттен прочитал эту записку Эффи. Она осталась спокойной, только сказала, немного помолчав:

– Вот и хорошо.

– Что ты имеешь в виду?

– Да то, что Крампас уехал. Вечно он рассказывает одни и те же истории. Когда вернется, хоть в первое время послушаем что-нибудь новое.

Инштеттен внимательно посмотрел на жену, но ничего не заметил, и его подозрения улеглись.

– Я ведь тоже собираюсь уехать, – сказал он немного спустя, – и даже в Берлин. Тогда, наверное, и у меня будут новости. Так вот, в Берлине я пробуду дней восемь или девять. Не бойся тут без меня. Этот... наверху... не появится... А если вдруг и надумает, у тебя теперь есть Розвита и Ролло.

Эффи невольно улыбнулась про себя… Она вспомнила, как Крампас сказал в день их первой прогулки, что муж разыгрывает комедию, пугая ее привидением. Великий воспитатель и педагог! Но, может быть, он по-своему прав? Быть может, комедия все же нужна? И в голове снова завертелись противоречивые мысли, то злые, то добрые.

…Инштеттен уехал.

О том, что он собирается делать в Берлине, он ей ничего не сказал.

Через четыре дня после отъезда Инштеттена вернулся Крампас…

Прогулки на берег и в питомник, которые она прекратила во время поездки Крампаса в Штеттин, Эффи снова возобновила после его возвращения. Даже плохая погода не могла ей теперь помешать. Как и прежде, она договаривалась с Розвитой встретиться где-нибудь в конце Рипербана или у кладбища, но к месту свидания она теперь уже почти никогда не являлась.

– Ах, Розвита, мне нужно было бы тебя побранить, ты меня никогда не находишь. Впрочем, это неважно! Я теперь ничего не боюсь, даже кладбище не путает меня, а в лесу я вообще никого не встречаю.

Это было накануне приезда Инштеттена.

– Сегодня мне совсем не хочется идти, моросит мелкий дождик и небо такое серое.

– Может быть, вам принести плащ?

– Да, да, принеси. Но, знаешь, Розвита, не приходи сегодня за мною. Мы все равно никогда не встречаемся. Еще, не дай бог, простудишься, и все понапрасну.

Крузе вдруг увидел госпожу; сегодня она возвращалась с противоположной стороны питомника и как раз проходила через калитку в заборе.

Наконец, около семи, послышался стук экипажа; Эффи вышла на улицу встретить супруга. Инштеттен находился в необыкновенном для него возбуждении, поэтому он не заметил в ласковом тоне Эффи налета смущения.

– А ну угадай, кто посылает тебе привет? Ну, конечно, кузен Брист. Он сказал: «Выпьем за мою красавицу кузину... Знайте, Инштеттен, больше всего на свете я хотел бы вызвать вас на дуэль и убить наповал! Потому что Эффи ангел, а вы похитили у меня этого ангела». При этом он был такой серьезный и грустный, что я чуть было не поверил ему. Я уверен, что говорил он совершенно серьезно. Я даже подумал: а может, и в самом деле так было бы лучше. Скажи мне, Эффи, ты бы могла быть с ним?

– Быть с ним? Он, видишь ли, пустозвон! Мужчина-пустозвон, – нет, увольте, пожалуйста, такие нам не по вкусу. Мужчины должны быть мужчинами.

– Хорошо, что ты это сказала. Черт возьми, нужно будет подтянуться.

Инштеттен, как всегда, жил только службой и домом. В Берлине он чувствовал себя более счастливым, чем в Кессине, ибо от него не укрылось, что Эффи держалась теперь веселей и непринужденней. И это было действительно так, потому что теперь она как бы обрела чувство свободы. Быть может, прошлое порой и заглядывало в ее берлинскую жизнь, но только так, иногда, мимолетно, оно уже теперь не пугало ее, может быть, только заставляло слегка трепетать, придавая ей еще больше прелести и очарования. Правда, все, что она делала, она делала теперь как-то смиренно, словно просила за что-то прощение. Казалось, ей доставляло удовольствие подчеркивать это, чего, само собой разумеется, ей не стоило делать.

Гуляя в ожидании мужа по парку, чаще всего вдоль аллеи, ведущей от замка к оранжерее, Эффи с любопытством разглядывала стоявшие здесь статуи императоров древнего Рима, а потом, когда появлялся Инштеттен, шла, взяв его под руку и оживленно болтая, в глубь тенистого парка, туда, где почти на самом берегу Шпрее стоял одинокий «Бельведер».

– Здесь, говорят, водились привидения, – как-то заметила Эффи.

– Привидения вряд ли, разве что духи.

– Это одно и то же.

– Не всегда, – сказал Инштеттен. – Между ними есть и разница. Духов еще можно подстроить; во всяком случае, в «Бельведере» бывали такие истории, как мне об этом только вчера рассказал кузен Брист. А уж привидение никак не подстроишь, привидение естественно.

– Значит, и ты веришь в них?

– Конечно, верю, такие вещи бывают. Только в наше кессинское привидение я не особенно верю. Кстати, Иоганна показала тебе китайца?

– Какого китайца?

– Ну, нашего. Оказывается, перед отъездом в Берлин она содрала его преспокойно со спинки стула и положила к себе в кошелек. На днях мне понадобились мелкие деньги, и она принесла кошелек, чтобы разменять мне бумажку. Когда я увидел китайца, она очень смутилась, и ей пришлось рассказать, как он попал к ней туда.

– Ах, лучше бы ты не говорил мне об этом! Значит, он опять у нас в доме!

– Прикажи его сжечь.

– Что ты! Я никогда не осмелюсь. Да и вряд ли это поможет. Я лучше попрошу Розвиту...

– О чем? А! Я, кажется, понимаю. Ты попросишь купить образок, чтобы он лежал рядом с «ним» в кошельке. Угадал?

Эффи кивнула.

Только к середине августа все наконец утряслось, и снова представилась возможность уехать.

Эффи облюбовала маленький столик в углу, откуда открывался восхитительный вид на море и берег, и заказала шерри. Но не успела она пригубить рюмку, как к ней подошел хозяин ресторана, чтобы, как водится, частично из вежливости, а частично из любопытства, завести с ней разговор.

– О да, здесь нам очень понравилось, – сказала она, – я имею в виду себя и супруга. Такой прекрасный вид на бухту. Только мы еще не подыскали квартиру.

– Да, сударыня, это не просто.

– Но ведь сезон подходит к концу.

– Тем не менее с помещением сейчас нелегко. Во всяком случае, в Заснице вы ничего не найдете, головой ручаюсь за это. Но дальше по берегу есть другая деревня – видите, там вдали блестят на солнце крыши домов. Там, быть может, что-нибудь будет.

– А как называется эта деревня?

– Крампас, сударыня.

– Крампас? – с усилием переспросила Эффи, решив, что она просто ослышалась. – Вот не думала, что так может называться деревня... А ничего другого поблизости нет?

– Здесь, к сожалению, нет.

Инштеттен заказал у хозяина завтрак.

– Нет, не сейчас, приготовьте его через полчасика. Сначала мы пойдем погулять, посмотреть озеро Герты. У вас, наверное, есть и проводник?

Проводник, конечно, тут был, и вскоре к нашим путешественникам подошел мужчина средних лет. У него был такой важный и торжественный вид, будто он по меньшей мере был адъюнктом во времена старой службы в честь Герты.

Озеро, скрытое высокими деревьями, находилось недалеко. Оно было окаймлено камышом, а на его темной, спокойной поверхности плавало множество кувшинок.

– Действительно, все здесь напоминает эту самую... службу в честь Герты.

– Совершенно справедливо, сударыня. Даже эти камни свидетельствуют об этом.

– Камни? Какие?

– Жертвенные камни.

– Пойдем отсюда, – сказала Эффи, беря мужа под руку и направляясь к гостинице. – Нужно признаться, что я в жизни не видела более печальной картины. Знаешь, Геерт, не будем искать здесь квартиру, я все равно не смогу здесь остаться.

– А ведь еще вчера ты сравнивала бухту с Неаполитанским заливом и находила здесь столько красот!

– Да, но это было вчера.

– А сегодня? Сегодня от Сорренто не осталось и следа?

– Остались следы, одни руины, будто Сорренто погибло.

На третий день рано утром приехали в Копенгаген, где сразу же на Конгенс-Ниторв сняли квартиру. А еще через два часа они уже были в музее Торвальдсена.

– Знаешь, Геерт, это чудесно. Я так счастлива, что мы приехали сюда.

Вскоре они пошли обедать и познакомились с сидевшей напротив семьей из Ютландии. Их внимание сразу же привлекла красавица дочь, Тора фон Пенц. Эффи просто налюбоваться не могла ее большими голубыми глазами и белокурой косой, светлой как лен. А когда через полтора часа обед был окончен и все поднялись из-за стола, семейство фон Пенцов выразило надежду увидеть молодую чету из Берлина в своем замке Аггергуус, это всего в полумиле от Лимфьорда, и Инштеттены без колебаний приняли приглашение. Так проходило время в отеле. Но и на этом удовольствия этого необыкновенного дня, который, по замечанию Эффи, следовало бы обвести в календаре красным карандашом, еще не окончились. Вечером в довершение всего они отправились в театр Тиволи смотреть итальянскую пантомиму. Эффи как зачарованная следила за веселыми проделками Арлекина и Коломбины, а поздно вечером, вернувшись домой, сказала:

– Вот теперь, Геерт, я чувствую, что начинаю приходить в себя. Давай останемся в Копенгагене хотя бы на несколько дней, а потом поедем в Ютландию. С каким наслаждением я буду снова любоваться прекрасной Торой! Будь я мужчиной, я бы влюбилась в нее!

Инштеттен рассмеялся.

– Ты же не знаешь, может быть, я так и сделаю.

– Вот как! Пожалуйста! Только знай, поле битвы я не уступлю без борьбы. Ты еще увидишь, что и я не из слабых!

– В этом как раз мне уверений не нужно.

***

Инштеттен снова принялся ходить взад и вперед: он очень волновался, ему трудно было оставаться на месте.

– Я пригласил вас, -начал он, -в связи с двумя обстоятельствами: во-первых, я хочу попросить вас передать моему противнику вызов и, во-вторых, быть моим секундантом. Как видите, одна просьба не лучше другой. Жду, что вы мне на это ответите.

– Вы же знаете, Инштеттен, я всегда к вашим услугам. Но прежде, чем я узнаю все обстоятельства, я хотел бы спросить, извините за наивный вопрос: неужели нельзя поступить как-то иначе? Мы с вами уже не так молоды, вы - чтобы брать в руки пистолет, а я - чтобы быть этому пособником. Прошу вас, не поймите меня превратно, я не собираюсь отказывать вам. Вы прекрасно знаете, что вам я ни в чем не могу отказать. А теперь расскажите, в чем дело.

– Речь идет о любовнике моей супруги. Он был моим другом, или чем-то вроде этого.

Вюллерсдорф взглянул на Инштеттена.

– Это невозможно, Инштеттен.

– Это более, чем возможно, это факт. Читайте!

Вюллерсдорф пробежал глазами несколько строчек.

– Они адресованы вашей жене?

– Да, я нашел их сегодня в столике для рукоделия.

– А кто их писал?

– Майор Крампас.

– Роман, стало быть, разыгрался в Кессине?

Инштеттен кивнул.

– Следовательно, лет шесть или шесть с половиной тому назад.

– Да.

На следующий вечер выехал и Инштеттен. Он поехал тем же поездом, которым накануне отправился Вюллерсдорф.

Дом выглядел мрачнее прежнего, даже нижний этаж казался нежилым и запущенным.

– Вот здесь я жил, - сказал он Вюллерсдорфу.

– Невеселое место, вид у дома какой-то странный, заброшенный.

– Очевидно, теперь так и есть. В городе он известен как «дом с привидением». Теперь это название, кажется, ему очень подходит.

– А за что его так называют?

– О, пустяки! Здесь когда-то жили старик капитан с племянницей или, кажется, внучкой, которая в один прекрасный день куда-то исчезла, и китаец, по слухам, любовник этой особы. В прихожей на тонких бечевках болтались крокодил и акула; они все время шевелились, будто живые. Занятная история, как-нибудь потом расскажу.

Примерно шагах в трехстах от леса Вюллерсдорф велел остановиться. Оба седока вышли из кареты… Повсюду была видны густые заросли берегового овса, который окружали бессмертники. Там и сям, как капельки крови, мелькали гвоздики. Инштеттен наклонился и, выпрямившись, продел в петлицу гвоздичку.

– А бессмертники будут потом.

Решено было приступать к делу а tempo (не мешкая). Стрелять назначили с десяти шагов. Все было быстро улажено. Раздались выстрелы. Крампас упал.

Инштеттен подошел к Крампасу.

– Будьте добры... - были его последние слова.

***

Кончив писать, Инштеттен позвонил.

– Иоганна, опустите эти письма в ящик! ...Да, Иоганна, вот еще что: госпожа больше не вернется домой. Почему – вы узнаете от других.

Прошло три года…

И прошел еще месяц. Уже кончался сентябрь. Погода стояла теплая, ясная, хотя в деревьях парка уже появились красные и желтые краски. Но в день равноденствия подул северный ветер. Три дня бушевала буря, а когда она прекратилась, все листья были сорваны. Изменилось кое-что и на круглой площадке: солнечных часов там больше не было, со вчерашнего дня на их месте лежала белая мраморная плита, на которой были начертаны всего лишь два слова «Эффи Брист» и крест под ними. Это было последней просьбой Эффи: «Хочу, чтобы на надгробии была моя девичья фамилия, другой я не сделала чести». Ей обещали это.

1895 год

На фото представлен памятник Т.Фонтане работы М.Вийзе