Поистине «второй» Рубенс


Переписка Рубенса огромна, как всё в этом жизнелюбивом и жизнедеятельном человеке. Глядя на тома его писем, на их сотни страниц, приведённых в порядок и объяснённых учёным трудолюбием Рюленса и Макса Роозеса, думаешь о том, что память потомства почти забыла о каком-то втором Рубенсе, который явно делил, триста лет назад, славу с Рубенсом-живописцем и порой даже, видимо, состязался с ним в размахе успехов и сил.

Он был в самом деле энциклопедической натурой, какой бывает в поворотные эпохи истории каждый большой человек, видящий, что надо охватить своё время со всех сторон, чтобы – по-настоящему делать собственное личное дело, и что это собственное личное дело наполняется значительностью в меру того, насколько глубоки и разносторонни его связи с жизнью. «То академик, то герой, то мореплаватель, то плотник…» - в этой формуле пушкинской влюблённости в своего Петра надо только менять профессиональные обозначения, чтобы измерять ею и других героев того же склада. Так, Рубенс был то живописцем, то антикваром, то гуманистом, то дипломатом. Он был первейшим мастером искусства, если не самым большим, то самым славным, можно сказать – самым международным живописцем своего времени. Он был крупным антикваром, настойчивым приобретателем и продавцом художественных ценностей, - и его торговые дела тянулись в разные концы Европы. Он был блестящим гуманистом, любителем учёных тонкостей, знатоком античности, - и его связи с известнейшими эрудитами разных стран были связями не дилетанта, а равной по качеству и значимости особы. Он был первостепенным дипломатом, полномочным представителем могущественного испанского престола – и вёл узорную многосмысленную, многотрудную игру, по всем правилам интриг и демаршей, с самыми большими государственными левиафанами Европы. Мастер кисти и торговец антиками, учёный латинист и изворотливый дипломат представал современникам в той слитной смешанности, где всё было взаимно окрашено и сплетено и где самое искусство Рубенса, наиболее замечательное в нём, единственно великое, что победило перемены веков и что будет побеждать их впредь, получало куда более сложный и даже противоречивый облик, нежели это представилось потом позднейшим поколениям, соблазнённым парадной беззаботностью и пышным здоровьем, которые с первого взгляда так легко вычитываются в рубенсовских картинах.

Его письма – свидетельства этой двойственности. Они дают нам ключ к подлинной природе искусства Рубенса. Это происходит не потому, что в переписке художника много места занимают вопросы эстетики, оценки сверстников по ремеслу, рассуждения о теориях и вкусах современников. Наоборот, этим они не богаты: Рубенс любил говорить, но не любил высказываться. Можно сказать, что в своей эпистолярной продукции он был деловым человеком.

Если он рассуждал, то ровно постольку, поскольку это необходимо было для успеха дела, ради которого он писал письмо. Если он умалчивал о самом, казалось бы, насущном, о чём следует сказать, то делал это во имя жизненной стратегии, о которой никогда не забывал. Пожалуй, нет ни одного другого такого же большого художника, у которого письма были бы так далеки от общих теорий и отвлечённых соображений и так полны пафосом дел и многоцветностью происшествий.

Но именно этим они драгоценны. Они обставляют творчество Рубенса красочной противоречивостью условий, в которых оно возникло, и вскрывают живую борьбу элементов, из которых оно составлялось. Мы видим воочию, что самый репрезентативный художник XVII века был человеком двойного склада, - в буквальном смысле слова «буржуа-жантильом» и в жизни, и в искусстве, - живописцем, нашедшим гениальное художественное выражение своеобразию социально-исторических взаимоотношений между буржуазной, но вассальной Фландрией, которая была его родиной, и феодальной, но сюзеренной Испанией, которой он служил. Этот процесс срастания буржуазии и дворянства был в начале семнадцатого столетия всеевропейским явлением, - самой типической и самой сильной чертой в складе господствующих классов. Вот почему никто из живописцев века не мог сравниться с Рубенсом в популярности. Его художественная слава, его дипломатическая карьера и его денежные накопления были только разными выражениями одной и той же сущности, - в одном случае исключительным, в другом – большим, в третьем – значительным. По рубенсовской переписке проходит вся жизненность их величин, разветвлённость и сплетение их волокон, и когда она показываем нам, как великий живописец дублируется жадным фабрикантом картин, изготовляемых навербованной им артелью, но продаваемых им в качестве собственноручных своих произведений, причём его ловят на подделках, а он и в ус себе не дует, словно он не гордость века, а средний купец; когда то же происходит с его антикварством, и, стараясь за гроши купить драгоценные подлинники, он пытается задорого сбыть ничтожные подделки, - и опять-таки ничуть не смущается, когда такой же делец с той стороны разоблачает его; когда в полномочном дипломате буржуа-пацифист, ищущий всеобщего мира, чтобы снять препоны с развития новых форм хозяйства и торговли, дублируется феодалом-интервентом, ненавидящим соперничающие страны и плетущим интриги во славу своего монарха, - тогда эта рубенсовская переписка, её нескромная жизненность, её жадная обширность сообщает и искусству Рубенса ту великолепную расцвеченность и многопланность, которых так не хватало традиционному, выравненному отношению к фламандскому мастеру.

А. Эфрос 

На фотографии представлен "Автопортрет" Рубенса