Рубенс к Аннибале Кьяппио. Часть 1


Милостивейший Государь мой и досточтимый Покровитель!

Во-первых, чтобы повиноваться Его Светлости, который решительно приказал мне докладывать ему, как совершается мое путешествие, и, кроме того, ввиду важного происшествия, случившегося со мной, решаюсь докучать Вашей Милости скорее, чем кому бы то ни было другому, ибо полагаюсь на Вашу доброту и любезность. Я уверен, что среди обширного моря Ваших многочисленных и важных дел Вы не откажетесь заняться моей маленькой ладьей, доныне столь дурно управляемой благодаря советам какого-то неразумного человека. Я буду говорить учтиво и не с целью обвинить кого-нибудь или оправдать самого себя, но чтобы разъяснить Его Светлости, как случилось, что из-за чужой ошибки он терпит ущерб.

Суть дела в следующем. Быстро доехав до Флоренции, причем я понес большие расходы по переправе через Апеннины клади и в особенности каретки, я вручил письмо господина Козимо Гранфиллиячи господину Каппони, а письма других лиц – господину Пьерио Бонси, первейшим здешним купцам. Узнав, в чем дело, они были поражены и чуть не перекрестились от изумления перед такой ошибкой, говоря, что нам следовало ехать прямо в Геную, чтобы там сесть на корабль, а не отваживаться столь неосторожно на долгий кружный путь через Ливорно, не узнавши заранее, есть ли там суда, готовые к отплытию. Они оба утверждают, что я прожду там три или четыре месяца напрасно, рискуя потерять столько времени и, в конце концов, отправиться в Геную сухим путем. К счастию, на следующий день сюда приехали прямо из Генуи несколько купцов; они сказали мне, что в Генуе стоят готовые к отплытию галеры и, кроме того, один корабль берет груз для Аликанто и останется в порту еще восемь или десять дней.

Следуя совету вышеупомянутых флорентийцев и генуэзцев, я решил немедленно ехать в Ливорно, сесть там на корабль, идущий в Геную, и сделать все возможное, чтобы с помощью бога и доброго гения нашего государя прибыть туда еще вовремя. Я очень спешу и уже уехал бы, если бы меня не задержала каретка, которая еще не доставлена сюда, потому что за отсутствием мулов ее везут волы. Кроме того, меня задерживает и наша повозка, специально сделанная в Мантуе; он был привезен оттуда в Болонью и брошен там, причем погонщики мулов смеялись над нами, утверждая, что даже пустая, без всякой клади, она превышает вес, который может тащить наша запряжка. Только перевозка каретки из Болоньи во Флоренцию, - не говоря уже о семи других вьюках, - обошлась сорок дукатов, и это была еще пониженная плата, которой я добился при содействии господина Андреа де Росси и других купцов. Все они были весьма любезны и предупредительны благодаря письмам господина Козимо, которые обеспечили нам также поддержку господина Мартеллино в Ферраре, где Граф Балтассар Лангоско, чтобы доставить удовольствие Его Светлости, хлопотал перед Кардиналом и просил его защитить нас от придирок таможенников, во что бы то ни стало желавших открыть наши ящики. Его Высокопреосвященство не только соблаговолил охранить нас от их насилия, но, кроме того, даруя еще более полную милость, избавил нас от всяких неприятностей и расходов. Так что и в Болонье таможенники, быть может, побужденные к тому добрым примером, удовольствовались лишь небольшой подачкой, и я надеюсь, что так же будет и во Флоренции, хотя Великий Герцог уехал в Ливорно. Это не пустяк – быть избавленным от пошлин. Если бы пришлось их платить, то они одни обошлись бы дороже, чем все путешествие. Один феррарский счет превышал сто пятьдесят скудо.

Уже и теперь мои расходы много выше тех, которые в чрезмерной бережливости предусмотрел Маршал Двора со своими прислужниками. Я, конечно, сделаю все, что можно, для пользы Его Светлости, но если мне не доверяют, то дали мне слишком много денег, а если доверяют, то слишком мало. Если я останусь без денег (да не случится этого!), то репутация Его Светлости будет этим задета. Между тем, если бы он дал мне больше денег, - видит бог, он не подвергся бы никакой опасности, потому что я всегда охотно соглашусь представить мои счета на самое строгое рассмотрение.

Разве оставшаяся сумма не вернулась бы Двору, сколько бы денег мне ни было выдано на руки? И какая потери времени тогда была бы избегнута!

Но я заставляю Вашу Милость терять много времени над этим длинным и скучным письмом. Я не замечал этого, но вдруг сейчас мне стало страшно, что я дал своему волнению слишком увлечь себя. Доброта Вашей Милости простит меня, и мои ошибки не поколеблют Вашей благосклонности. Я попрошу Вашу Милость соблаговолить осведомить Его Светлость о самых важных предметах этого письма и особенно существенных для благополучного завершения моего поручения. Во всяком случае, мои требования и жалобы могут показаться Вашей Милости чрезмерными и слишком громкими. В таком случае я всецело полагаюсь на Вашу мудрость. Вы скажете и сделаете то, что сочтете нужным, и будете располагать мной по своему желанию. Я всегда готов служить Вашей Милости и покорно целую Ваши руки.

Вашей Милости верный слуга Петр-Павел Рубенс.

Мне бы очень хотелось, если это возможно, получить при содействии Вашей Милости рекомендательное письмо к какому-нибудь агенту или другу господина Герцога в Генуе.

***

Милостивейший Государь мой и досточтимый Покровитель!

Мне кажется, что с моей стороны теперь сделано все для благополучного окончания моего путешествия. Молю господа бога довершить остальное. Лошади, люди и поклажа погружены на корабль. Нам не хватает только попутного ветра, но мы ждем его с часа на час. У нас есть запасы на месяц, и мы заплатили за проезд. В общем, все в порядке благодаря господину Дарио Таманьо, ливорнскому купцу флорентийского происхождения, личному другу господина Козимо и великому почитателю Его Светлости. Я был бы счастлив, если бы господин Герцог, во время одного из своих проездов через Ливорно наградил господина Таманьо улыбкой и ласковым словом. Он стремится к почестям и мечтает завоевать милости государей; если господин Герцог соблаговолит сделать то, о чем я прошу, то господин Таманьо убедится в том, что Его Светлости известны услуги, оказанные мне.

Что касается денег, которые господин Герцог приказал выдать мне, к великому неудовольствию хулителей этого путешествия, то их не хватит на переезд из Аликанто в Мадрид, не говоря уже о налогах, пошлинах и непредвиденных расходах. Господин Козимо сказал мне, что речь идет только о трех-четырехдневной прогулке, но теперь я узнал, что в действительности там 280 миль. А чтобы беречь лошадок, нам придется делать каждый день только короткие переходы. Из сумм Его Светлости у меня остается около ста дукатов.

Впрочем, я не беспокоюсь об этом, потому что в случае надобности я воспользуюсь деньгами, которые господин Герцог дал мне для моего личного пользования. Никто не смеет заподозрить меня в небрежности или расточительности; я с полной очевидностью докажу обратное, предъявив безупречные счета.

Я  бы  не  держал  эту  речь,  столь тягостную  для 

меня самого, а еще более тягостную для слуха Вашей Милости, если бы меня не побуждало к этому воспоминание о словах, слышанных мною из уст Его Светлости и от толпы придворных и лже-знатоков, слишком занятых моим путешествием. Все они состязались в восхищении перед тем, что они называли щедростью Его Светлости, и утверждали, что сумма, которую он мне дал, намного превосходит издержки такого небольшого путешествия. По их мнению, все было предусмотрено: случайности, происшествия и даже повышенные пошлины. Для доброй славы Его Светлости они хотели, чтобы все пошлины были заплачены без отказа и чтобы я даже не старался от них избавиться. Пусть говорят, что им угодно, но я уверен, что соблюдал должное достоинство как в этом, так и во всех других случаях.

Ныне клянусь честью верного слуги Его Светлости и Вашей Милости, что с нами не случилось ничего особенно неприятного (слава богу!). Наоборот, нам удалось без замедления сесть на корабль, мы были по милости властей освобождены от уплаты всех пошлин и давали только небольшие подачки чиновникам таможни. Жалование моих людей достаточно и состоит из определенной поденной платы, как это было условлено в Мантуе. Расходы на лошадей, конечно, огромны, но они необходимы (в них входит, между прочим, и ванна из вина). Цены за провоз клади были все время сходными, в чем убедятся, просматривая счета; контракты заключались: Мартеллини – в Ферраре, Росси – в Болонье, Каппони н Бонзи – во Флоренции (они также разменяли деньги) и Рикардо – в Пизе, и по большей части собственноручно ими написаны. Наем корабля, - который вместе с закупкой съестных припасов обошелся дороже всего остального, - был произведен господином Дарио Таманьо очень выгодно, - нам посчастливилось встретить здесь три пустых судна, берущих груз в Аликанто. Вообще везде, где дело шло о чести господина Герцога, я поступал по-купечески, и все же расходы достигают названной мною суммы.

Великий Герцог поручил мне передать его кобылу Ахинею и прекрасный мраморный стол господину Джованни де Виш, капитану его католического Величества в Аликанто. В настоящую минуту мне больше нечего сказать Вашей Милости. О дальнейшем я напишу Вам из Испании.

Я прошу Вашу Милость не отказать мне в любезности передать господину Герцогу все, о чем я пишу, и дать ему прочесть это письмо, дабы он изгнал из своей души все клеветнические измышления, какие он мог бы слышать относительно моих чрезмерных расходов на это путешествие.

В заключение я прошу Вас сохранить мне Ваше благорасположение, а также милости Его Светлости, на каковые я притязаю не в силу моих заслуг, а из чистой и искренней моей к нему любви.

Вашей Милости покорнейший слуга Петр-Павел Рубенс.

***

Милостивейший Государь и досточтимый Покровитель!

Несправедливый рок слишком завидует моему благополучию и по своему обыкновению не перестает подмешивать горечь ко всем моим радостям; он вызывает несчастия, которые даже величайшая заботливость и все предосторожности бессильны предвидеть. И вот теперь картины, тщательно уложенные и запакованные мной самим в присутствии Его Светлости, досмотренные в Аликанто и найденные в прекрасном состоянии, появились из ящиков в доме господина Иберти в таком испорченном виде, что я отчаиваюсь в возможности их спасти. Дело идет уже не о внешних только повреждениях, не о пятне плесени, которое легко снять, - самые полотна, покрытые листами жести, завернутые в двойную клеенку и уложенные в деревянные сундуки, испорчены двадцатипятидневным ливнем, - неслыханная в Испании вещь! Краски облупливаются. Под действием воды они вздулись и образовали во многих местах не поддающиеся исправлению комки. Придется снять их ножом и затем снова наложить на холст.

Да, таковы повреждения (ах, если бы этого не случилось). Я нисколько не преувеличиваю, дабы затем хвалиться, что я их исправил, но, во всяком случае, я не премину этим заняться, раз Его Светлости было угодно сделать меня сторожем и перевозчиком чужих картин, которых я даже не коснулся кистью. Не обида заставляет меня говорить об этом, но то предложение, которое сделал мне господин Иберти: он хочет, чтобы я написал здесь на скорую руку множество картин с помощью испанских художников. Я скорее могу  исполнить такое желание, чем одобрить его, ибо нужно учесть краткость срока и значительность поправок, в которых нуждаются испорченные картины, не говоря уже о невероятной неумелости и лени местных живописцев, а также и о другом не менее важном обстоятельстве, - именно: что манера письма у этих людей совершенно отлична от моей (сохрани меня, господи, быть в чем-нибудь на них похожим!). В общем, «Pergimus pugnantia secum cornibus adversis componere».

Кроме того, это дело не может быть сохранено в тайне вследствие нескромности тех же художников. Они или с презрением отнесутся к моей помощи и к поправкам, которые я сделаю, или присвоят себе этот труд, объявив его делом своих рук. Увидев, что картины делаются для Герцога де Лерма, эти люди без труда догадаются, что картины предназначены для общественной галереи. Меня это мало интересует, и я охотно уступил бы им всю славу, но этот неприглядный обман непременно откроется: будет ли работа сделана ими или мной, живопись все равно будет слишком свежей (я не хочу подвергаться этому, так как всегда следую правилу не смешивать мою работу с работой другого художника, как бы он ни был велик); смешение разных манер письма будет иметь те же последствия. Кроме того, я бы напрасно опозорил мое небезызвестное испанцам имя, подписывая посредственные и недостойные меня произведения.

Между тем, если бы господин Герцог соблаговолили дать мне подобное поручение, я мог бы с большей честью для него и для себя гораздо лучше угодить Герцогу Лерма, большому знатоку живописи. Он с особым удовольствием ежедневно любуется многочисленными и великолепными Рафаэлями и Тицианами, количество и совершенство которых поразило меня во Дворце Короля, в Эскуриале и в других местах, между тем как среди современных картин нет ни одной достойной внимания.

Я совершенно чистосердечно утверждаю, что при этом Дворе у меня нет иной цели, кроме службы Его Светлости, которому я посвятил себя в тот день, когда увидел его впервые. Пусть он приказывает, пусть он распоряжается мною в этом случае, как и во всех других, и да будет он уверен, что я ни в чем не преступлю границ, поставленных мне его приказаниями! Равным образом и господин Иберти имеет надо мной такую же власть (хотя и не непосредственную); я убежден, что если не принимает мои советы, то поступает так, руководствуясь лучшими намерениями, - я буду ему повиноваться. Я сообщаю об этом не с целью осудить его, но чтобы показать, сколь мне будет неприятно, если меня узнают здесь иначе, чем по произведениям, достойным меня и моего Светлейшего Покровителя, который, если Ваша Милость ему об этом расскажет, несомненно благосклонно истолкует изложенные мною мысли.

Вашей Милости покорнейший слуга Петр-Павел Рубенс. 

На фотографии представлен "Конный портрет герцога Лерма" кисти Рубенса