Рубенс к Аннибале Кьяппио. Часть 2


Милостивейший Государь мой и досточтимый Покровитель!

Я не писал, потому что писал господин Иберти, который восполнял все пробелы, причиненные моей небрежностью. Я не скрою от Вашей Милости, что эта небрежность не имела никакой иной причины, кроме многословия резидента, потому что мне всегда совестно заниматься чужими делами (исключая необходимейших случаев); отнюдь не будучи ленив, я все же очень сдержан. Но сегодня я не могу удержаться, чтобы не сказать Вашей Милости, как я счастлив, что благополучно закончил данное мне поручение. Я оставляю подробности для правдивого донесения, которое сделает господин Иберти; от него Вы с бо́льшим удовольствием услышите обстоятельный рассказ об этом событии. Поэтому было бы излишним заставлять Вашу Милость выслушивать то же самое второй раз, если бы господин Иберти не ссылался на меня как на свидетеля, присутствовавшего при обеих церемониях. Ибо я действительно присутствовал при передаче каретки и принимал участие в передаче картин; та и другая церемонии мне весьма понравились; они были отлично проведены разумнейшим господином Аннибале. Правда, он мог бы разрешить мне сделать хотя бы безмолвный поклон Его Величеству, что не помешало бы ему сохранить первую роль. Для этого представлялся удобный случай, так как мы находились в общественном месте, куда доступ открыт всем.

Я не хочу этого истолковывать в неблагоприятном смысле, - все это не имеет никакого значения; но я поражен таким внезапным оборотом дела, ибо господин Иберти несколько раз показывал мне о письмо господина Герцога, в котором ему решительно приказывалось представить меня королю. Я не мелочный или тщеславный человек и пишу Вашей Милости не для того, чтобы жаловаться; и я не огорчаюсь, что был лишен этой чести. Я только со всей искренностью рассказываю Вашей Милости об одержанной нами победе и уверен, что у господина Иберти были свои основания поступать таким образом, если только память не изменила ему, хотя, очевидно, такой вещи случиться с ним не могло, пока все это происходило. Наконец, несмотря на то, что он не раз имел случай это сделать, он не принес извинений, что изменил план, составленный нами полчаса назад.

К Герцогу я был допущен. Я вошел в состав депутации. Он весьма восхищался достоинствами и числом картин. Благодаря удачным исправлениям они были в прекрасном состоянии, и все происшествия даже придали им видимость старинных произведений, и Господин Герцог без малейшего подозрения принял многие из них за подлинники. Между тем, мы не сказали ни одного слова, которое могло бы зародить в нем такое мнение. Король, Королева, многие придворные и некоторые художники также осматривали картины и любовались ими.

Теперь, когда у меня нет больше забот такого рода, я могу заняться заказанными мне господином Герцогом портретами и прерву мою работу только в том случае, если буду отвлечен от нее для исполнения какой-нибудь прихоти Короля или Герцога Лерма, который уже сделал господину Иберти какое-то предложение. Я готов повиноваться, так как убежден, что великая скромность этого последнего помешает ему приказать мне сделать что-либо недостойное наших Господ; во имя их я подчиняюсь всему, что он прикажет. Затем, в надежде, что господин Герцог будет настаивать на этом, я отправлюсь во Францию.

Я прошу Вашу Милость прислать распоряжение в частном письме господину Иберти или мне.

Пусть меня пошлют туда или сюда и все равно зачем, только бы служить Вам.

Вашей Милости преданнейший слуга Петр-Павел Рубенс.

***

Милостивейший Государь мой и досточтимый Покровитель!

Из последнего письма Вашей Милости я, кажется, могу заключить, что Его Светлость продолжает настаивать на своем решении отправить меня во Францию, о чем он говорил перед моим отъездом. Если господин Герцог желает этого путешествия только для того, чтобы я написал несколько плохих портретов, то да будет мне позволено высказать мнение о моем таланте. Я несколько смущен тем, что в ряде писем к господину Иберти господин Герцог торопит меня вернуться и что Вы делаете то же в письме от 1 октября. Это дело не спешное, и, кроме того, при исполнении поручений такого рода всегда возникает множество неизбежных препятствий. Я убедился в этом на личном опыте моих Римской и Испанской миссий, когда назначенные мне сроки постепенно из недель превращались в месяцы. Господин Иберти знает, какая безжалостная необходимость принудила его и меня ad jus usurpandum за отсутствием приказаний. Поверьте мне, что французы никому не уступят в любви к художествам, особенно оттого, что их Король и Королева не чужды искусству, что доказывают великие работы, ныне прерванные inopia operarium.

Обо всем этом я имею частные сведения, равно как и о попытках набрать ценных людей во Флоренции и Фландрии и даже, вследствие плохой осведомленности, в Савойе и Испании. Я бы не сообщал Вашей Милости подобных новостей, если бы (пусть Ваша Милость простит меня) я уже не выбрал своим покровителем Его Светлость, пока он разрешает мне считать Мантую моей приемной родиной. Я соглашался на поездку для писания портретов, как на предлог, - впрочем, малопочтенный, - для получения более возвышенных работ. Но, принимая во внимание издержки, которые вызовет это путешествие, я не могу понять, почему Его Светлость старается внушить Их Величествам столь неблагоприятное представление о моем таланте. По моему разумению, было бы гораздо надежнее и выгоднее в смысле сбережения времени и денег заказать эту работу через посредство господина Карло Росси или господина де ла Бросс кому-нибудь из придворных живописцев, мастерские которых всегда наполнены портретами, сделанными заранее. Для меня же это представляло бы потерю времени, денег и наград всякого рода (чего щедрость Его Светлости никогда не возместит мне). И все это для того, чтобы работать над произведениями, которые каждый может исполнить к удовлетворению Его Светлости.

Конечно, я, как хороший слуга, всецело полагаюсь в этом на волю Господина и буду исполнять его приказания, но я умоляю Его соблаговолить пользоваться мной в Мантуе или в другом месте для работ, более свойственных моему дарованию: например, для окончания того, что я начал.

Несомненно, я добьюсь этой милости, если Вы согласитесь быть моим ходатаем у господина Герцога. Я верю, что это случится, и почтительнейше целую Вашу руку.

Вашей Милости покорнейший слуга Петр-Павел Рубенс

***

Милостивейший Государь мой и досточтимый Покровитель!

Я нахожусь в величайшем затруднении вследствие внезапного решения Его Светлости относительно моего возвращения в Мантую. Срок, назначенный для моего отъезда, слишком близок, я не буду в состоянии так скоро покинуть Рим из-за некоторых важных работ, исполнение коих я вынужден был взять на себя (признаюсь в этом Вашей Милости), ибо я посвятил все лето на изучение моего искусства и не в состоянии был прилично содержать дом и двоих слуг в течение года на 140 скудо, полученные мною из Мантуи за все время моего отсутствия. Мне представился прекраснейший и великолепнейший случай, какой только может представиться в Риме, и честь побуждает меня извлечь выгоду из моего ремесла. Речь идет о главном алтаре нового храма священников Оратории, называемом Санта Мария ин Валичелла, ныне, без сомнения, самого знаменитого и посещаемого из всех римских храмов, так как он расположен как раз посредине города и его украшали все искуснейшие живописцы Италии. Хотя вышеупомянутая моя работа еще не начата, но лица столь высокого звания интересуются ею, что я не могу, не заслужив порицаний, отказаться от этого заказа, славно отвоеванного у лучших художников Италии. Кроме того, я причинил бы этим величайшее зло моим защитникам, и они имели бы основание быть на меня в обиде, потому что, если бы я высказал некоторые сомнения в связи с моей службой в Мантуе, они взялись бы ходатайствовать за меня перед господином Герцогом и доказали бы Его Светлости, что он должен быть счастлив, когда один из его слуг приносит ему такую честь в Риме. Кардинал Боргезе, например, не преминул бы действовать в мою пользу; но в настоящее время мне кажется ненужным прибегать к помощи кого бы то ни было, кроме Вашей Милости. Потому что никто не способен лучше дать понять господину Герцогу, какой великий интерес представляет это дело как для славы моего имени, так и для пользы Его Светлости.

Я уверен, что заступничество Вашей Милости в соединении с благосклонностью господина Герцога позволят осуществиться моей надежде.

Тем не менее, если моя работа в Мантуе не терпит отлагательства, я предпочту это всему на свете и тотчас же примчусь в Мантую, умоляя Его Светлость дать мне за это свое монаршее слово, что будущей весной он разрешит мне вернуться в Рим на три месяца, дабы я мог удовлетворить моих римских покровителей. Одна из двух уступок была бы для меня величайшим благодеянием Его Светлости и Вашей Милости: или чтобы я мог теперь отложить на три месяца мое возвращение, или чтобы весной мне было разрешено поехать в Рим на столько же времени. В этом суть дела, которое я передаю и поручаю Вашей Милости.

Таково, в общем, мое дело; передаю и поручаю его Вашей милости, полагаясь на Вашу доброжелательность. Пусть Ваша Милость простит меня, если я осмеливаюсь слишком льстить себя надеждой; но Ваша любезность и готовность дают основание подобной назойливости. Я могу отблагодарить Вашу Милость, только моля Небесное Величество быть к Вам столь же благосклонным, сколь Вы благосклонны по отношению ко мне. С таким чувством я покорно целую руки Вашей Милости.

Вашей Милости преданнейший слуга Петр-Павел Рубенс.

***

Милостивейший Государь мой!

Мой Светлейший хозяин в письме к Филиппу Персио, решительно требует, чтобы я вернулся домой и служил ему во время его фландрского путешествия. Я тотчас же повинуюсь, чтобы доказать Его Светлости, что у меня нет интересов, которые бы я предпочел его службе. Итак, я покидаю мою картину, даже не показав ее и не получив за нее вознаграждения, потому что с подобными делами нельзя обращаться столь торопливо. Между тем, причина такого долгого промедления не исходит от меня: Монсиньер Серра, Генеральный Комиссар Церковной области, который с самого начала занят моим делом, находится в отсутствии и еще не возвращался сюда за все время распри с Венецианцами. Истинная дружественность, с которой Монсиньер ко мне относится, запрещает мне желать, чтобы его заменили другим лицом. Кроме того, святой образ мадонны делла Валличелла, который будет помещен над моей картиной, может быть перенесен в храм не раньше половины сентября. Его поставят на место одновременно с моей картиной, так что открыть их можно только вместе. Наконец, нужно, чтобы я во избежание ошибок сделал некоторые поправки в моей картине, когда она будет уже поставлена на место, но до того, как ее выставят перед публикой. Я рассказываю все это Вашей Милости потому, что надеюсь, что Его Светлость примет во внимание мое желание верно служить ему и, признавая весь вред, который этот внезапный отъезд причинил моим делам, разрешит мне после возвращения из Фландрии снова поехать на месяц в Рим. Мне нужно устроить там мои дела, так как из-за моего отъезда они дьявольски запутаны, к неудовольствию знатных особ, покровительствующих мне. Я хотел дать Вашей Милости отчет в этих делах, чтобы Вы могли помочь мне, заинтересовав ими господина Герцога и расположив его в мою пользу до моего приезда. Я уеду отсюда с божьей помощью через три дня и сделаю все возможное, чтобы приехать в Мантую за несколько дней до 25-го. Для меня будет большим утешением лично служить Вашей Милости и поцеловать Ваши руки. В ожидании этого препоручаю себя Вашему благорасположению.

Вашей Милости покорнейший и преданнейший слуга Петр-Павел Рубенс.

На фотографии представлено произведение Рубенса "Четыре философа"