Чтение не для всех. Анатоль Франс. Ля-Мюирон


Бонапарт уже более трёх месяцев не имел никаких известий из Европы, когда, возвратясь из Сен-Жан-д’Акра, отправил парламентёра к турецкому адмиралу, как будто для обсуждения вопроса об обмене пленными, а на самом деле в надежде, что офицер этот будет перехвачен сэром Сиднеем Смитом и ознакомлен им с последними событиями, если таковые, как это можно было предполагать, были неблагоприятны для Республики. Генерал не ошибся в своих расчётах. Сэр Сидней приказал поднять парламентёра на борт своего корабля и оказал ему достойный приём. Завязав с ним разговор, он не замедлил убедиться, что сирийская армия не имеет депеш и лишена каких бы то ни было известий. Он указал парламентёру на газеты, разложенные на столе, и с коварной предупредительностью попросил его захватить их с собой.

Бонапарт просидел над ними в своей палатке всю ночь. На утро он принял решений вернуться во Францию и поднять упавшую власть. Стоит ему только ступить на территорию Республики, как слабое и буйное правительство, отдавшее родину во власть дураков и мошенников, будет сразу раздавлено, и он один займёт очищенное место. Для осуществления этого плана было необходимо переправиться, при наличии противных ветров, через Средиземное море, усеянное английскими крейсерами. Но Бонапарт видел только цель и свою звезду. По необъяснимой счастливой случайности он получил от Директории полномочие покинуть египетскую армию и самому назначить себе заместителя.

Он призвал к себе адмирала Гантома, состоявшего, со времени уничтожения флота, при его штабе, и отдал ему распоряжение быстро и тайно вооружить два находившихся в Александрии венецианских фрегата и привести их к одной из пустынных точек побережья, согласно его указанию. Сам он передал секретным пакетом главное командование генералу Клеберу и, под предлогом инспекторской поездки, прибыл в сопровождении эскадрона гидов к бухте Марабу. В вечер 7 фруктидора VII года на перекрёстке двух дорог, откуда открывался вид на море, он неожиданно встретился лицом к лицу с генералом Мену, возвращавшимся со своей свитой в Александрию. Не имея более возможности и основания скрывать свою тайну, он кратко простился со своими солдатами, порекомендовав им достойно вести себя в Египте, и сказал:

- Если мне посчастливится достигнуть Франции, царству болтунов настанет конец.

Казалось, что он высказал это по вдохновению и как будто нечаянно. Но признание это было рассчитано на оправдание его бегства и должно было внушить мысль о его будущем могуществе. Он вскочил в шлюпку, причалившую по наступлении темноты к фрегату «Ля-Мюирон». Адмирал Гантом приветствовал его под своим флагом следующими словами:

- Я веду вас под вашей звездой. – И тотчас же приказал поднять паруса.

Генерала сопровождали его адъютант Лавалет, Монж и Бертоле. Конвоировавший их фрегат «Ля-Карер» принял к себе на борт раненых генералов Лана и Мюрата и господ Денона, Костаза и Парсевэля-Гранмезона.

К моменту отплытия наступило безветрие. Адмирал предложил вернуться в Александрию, чтобы не оказаться к утру на виду у Абукира, где стоял на якоре неприятельский флот. Верный Лавалет стал умолять генерала последовать этому совету. Но Бонапарт указал на открытое море.

- Будьте спокойны. Мы пройдём.

После полуночи подул крепкий ветерок. Утром оба фрегата были вне поля зрения неприятеля. Бертоле подошёл к гулявшему по палубе Бонапарту:

- Генерал, вы были вдохновлены свыше, когда говорили Лавалету, чтобы он был спокоен и что мы благополучно пройдём.

Бонапарт улыбнулся.

- Я успокаивал слабого и преданного человека. Но вам, Бертоле, человеку иного закала, я скажу иначе. Будущее – пустяки. Только настоящее должно приниматься в расчёт. Надо одновременно уметь дерзать и рассчитывать, а в остальном положиться на судьбу.

И, ускорив шаг, пробормотал:

- Дерзать… рассчитывать… не замыкаться в принятом плане… применяться к обстоятельствам, дать им руководить собой. Использовать малейшую случайность и крупнейшие события. Делать только возможное и делать всё возможное.

В тот же день, за обедом, генерал упрекнул Лавалета в его вчерашнем малодушии, на что адъютант ответил ему, что теперешние его опасенья другого порядка, но нисколько не меньше вчерашних и что он, не стыдясь, может в них признаться, так как они касаются судьбы Бонапарта, а следовательно, будущего Франции и всего мира.

- Мне известно от секретаря сэра Сиднея, - сказал он, - что командующий признаёт за скрытой блокадой много преимущества. Зная его метод, а также его характер, мы должны быть готовы встретить его на нашем пути. И тогда…

Бонапарт прервал его:

- Тогда, будьте в том уверены, наше вдохновенье и образ нашего поведенья превзойдут грозящую нам опасность. Но слишком много чести для этого молодого безумца верить в последовательность и методичность его поступков. Смиту следовало быть капитаном брандера.

Бонапарт пристрастно судил о страшном человеке, преградившем ему путь к удаче в Сен-Жан-д’Акре, конечно потому, что понесённый им урон был бы для него не так мучителен, если бы зависел от случайности, а не от человеческого дарования.

Адмирал поднял руку, как бы свидетельствуя свою решимость.

- Если мы встретим английские крейсера, я перейду борт «Ля-Карер» и там, поверьте мне, я им доставлю достаточно хлопот, чтобы «Ля-Мюирон» имел время от них ускользнуть.

Лавалет приоткрыл рот. Ему очень хотелось ответить адмиралу, что «Ля-Мюирон» был плохим ходоком, мало способным воспользоваться предоставленным ему преимуществом. Побоявшись вызвать общее неудовольствие, он сохранил при себе своё беспокойство. Но Бонапарт прочитал его мысли и, взяв его за пуговицу, проговорил:

- Лавалет, вы порядочный человек, но вы никогда не будете хорошим военным. Вы плохо видите свои преимущества и цепляетесь за неизбежные затруднения. Не в нашей власти сделать этот фрегат быстроходным. Но надо принять в расчёт экипаж, воодушевлённый лучшими чувствами и в трудную минуту способный на чудеса храбрости. Вы забываете, что этот фрегат носит название «Ля-Мюирон». Я сам его так окрестил. Это было в Венеции. Приглашённый дать имя только что оснащённому фрегату, я ухватился за эту возможность прославить драгоценную для меня память моего адъютанта, павшего на Аркольском мосту, прикрывая собственным телом своего осыпаемого картечью генерала. Нас несёт этот самый корабль. Неужели вы сомневаетесь в счастливом предзнаменовании, связанном с его именем?

С целью поднять общее настроение он ещё несколько времени расточал свои пылкие речи. Потом он сказал, что отправляется спать. На следующий день стало известно, что им принято решение, во избежание встречи с крейсерами, проплавать в течение четырёх или пяти недель вдоль африканского побережья.

С той поры потекли друг за другом однообразные и монотонные дни. «Ля-Мюирон» придерживался плоских и пустынных берегов, никогда не привлекающих внимания проходящих кораблей, и не удалялся более чем на полмили в открытом море. Бонапарт проводил свой день в разговорах и мечтах. С его бормочущих губ иногда слетали имена Оссиана и Фингала. Иногда он просил своего адъютанта прочесть ему вслух «Революции» Верто или «Жизни» Плутарха. В нём не чувствовались ни беспокойства, ни нетерпенья, он всецело владел своими мыслями, не столько благодаря своей душевной силе, сколько вследствие природной склонности полностью жить в настоящем. Он даже испытывал некоторое меланхолическое удовольствие, глядя на ласковое или мрачное море, грозившее его счастью и отделявшее его от цели. После обеда, когда бывала хорошая погода, он поднимался на палубу и полулёжа располагался на пушечном лафете, в той свободной и дикой позе, в которой он ещё мальчиком облокачивался на камни своего острова. Оба учёных, адмирал, капитан фрегата и адъютант Лавалет рассаживались вокруг него. И разговор, который он вёл отрывисто и скачками, чаще всего обращался к какому-нибудь научному открытию. Монж выражался тяжеловесно. Но его речь обнаруживала прямой и ясный ум. Склонный к исканию полезного, он даже и в физике являл себя патриотом и добрым гражданином. Более изощрённый философ – Бертоле охотно развивал теории общего порядка.

- Не следует, - говорил он, - делать из физики таинственную науку метаморфоз, какую-то новую Цирцею, взмахивающую своей волшебной палочкой над природой. Её необъятные возможности вводят в соблазн пылкое человеческое воображение, но ими не довольствуется созерцательный ум, желающий подчинить преобразования тел общим законам физики.

Он предчувствовал, что реакции, вызываемые и наблюдаемые химиком, совершаются в чисто механических условиях, которые можно будет когда-нибудь ввести в рамки самого строгого расчёта. Он беспрестанно возвращался к этой идее и подчинял ей известные ему и предугадываемые им явленья. Как-то вечером Бонапарт, отнюдь не любивший отвлечённых теорий, резко прервал его:

- Ваши теории… Мыльные пузыри, одним вздохом рождённые и другим уничтожаемые. Химия, Бертоле, - только забава, если она не применена к потребностям войны или промышленности. Необходимо, чтобы учёный ставил себе при своих поисках определённую, большую и полезную цель, как Монж, когда он в погребах и конюшнях искал селитру для выработки пороха.

Сам Монж, а также и Бертоле твёрдо указали генералу, что необходимо овладеть явлениями и подчинить их общим законам, прежде чем извлекать из них полезное применение, и что, поступая иначе, неизбежно погрязнешь в опасных дебрях эмпиризма.

Бонапарт с этим согласился. Но его значительно меньше пугал эмпиризм, чем отвлечённые идеи. Он резко спросил Бертоле:

- Уж не думаете ли вы с помощью своих толкований проникнуть в беспредельную тайну природы и постичь неизвестное?

Бертоле ответил ему, что, не претендуя на разъяснение веленной, учёный оказывает человечеству величайшую услугу, рассеивая своим разумным проникновением в естественные явленья ужасы невежества и суеверия.

- Разве не будет благодетелем человечества тот, кто освободит его от власти призраков, порождённых страхом перед воображаемым адом, кто избавит его от ига колдунов  и священников, снимет с него гнёт предчувствий и снов?

Ночь окутала мраком беспредельное море. В безлунном и безоблачном небе повисли дрожащие хлопья сверкающих звёздных снегов. Генерал на мгновенье задумался. Потом, приподняв голову и выпрямив стан, он жестом руки обвёл кривую линию небосвода, и звук его грубоватого голоса – голоса молодого пастуха и героя древности – прорезал молчанье:

- У меня мраморная, ничем не тревожимая душа, моё сердце недоступно обычным человеческим слабостям. Но вам, Бертоле, вполне ли вам известно, что такое жизнь и что такое смерь, достаточно ли вы изучили их границы, чтобы утверждать, что они лишены всякой таинственности? Уверены ли вы, что все наши виденья являются следствием затмения больного мозга? Можете ли вы объяснить все предчувствия? Генерал Ля-Гарп был ростом и мужеством гренадёр. Его ум находил себе нужную пищу в боях. Он в них ярко разгорался. Поф Фомбио, в вечер, предшествовавший его смерти, он в первый раз был охвачен оцепенением, утратил способность действовать и оледенел от незнакомого ему и внезапно обуявшего его страха. Вы отвергаете приведения. Монж, вы знавали в Италии капитана Обле?

При этом вопросе Монж обратился к своей памяти и отрицательно покачал головой. Он совсем не помнил капитана Обле.

Бонапарт продолжал:

- Он обратил на себя моё вниманье в Тулоне, где он заработал себе офицерские эполеты. Молодостью, красотой и доблестью он походил на платейского воина. Это был пережиток древности. Его начальники, поражённые его значительным видом, правильностью его черт и умом, отражавшимся на его молодом лице, дали ему прозвище Минервы, и гренадёры звали его этим именем, смысла которого они не понимали.

- Капитан Минерва! – воскликнул Монж. – Почему вы его сразу так не назвали? Капитан Минерва был убит под Мантуей за несколько недель до моего приезда в этот город. Его смерть сильно поразила общее воображенье, так как была окутана чудесными обстоятельствами, рассказанными мне, но в точности не сохранившимися в моей памяти. Я помню только, что генерал Миолис приказал пронести шпагу и офицерский знак капитана Минервы, переплетённые лавром, во главе колонны, проследовавшей мимо грота с прахом Виргилия, в знак почтения, оказываемого памяти певца героев.

- Обле, - продолжал Бонапарт, - был наделён той спокойной отвагой, которую я позднее нашёл только у одного Бесьера. Он был одушевлён благороднейшими страстями. Все свои душевные порывы он доводил до подвига. У него был брат по оружию, на несколько лет старше его, капитан Демарто, любимый им со всею силой, доступной большому сердцу. Демарто не был похож на своего друга. Бурный, кипучий, так же пылко бросавшийся в удовольствия, как и в опасности, он служил примером веселья для своих однополчан. Обле был образцовым невольником долга. Демарто – радостным любовником славы. Этот последний отвечал своему брату по оружию такой же привязанностью, какой сам от него пользовался. Оба они возрождали под нашими знамёнами Низа и Евриала. Смерть и того и другого сопровождалась странными обстоятельствами. Как и вы, Монж, я был о них осведомлён, и я обратил на них больше внимания, чем вы, хотя мой ум был поглощён тогда весьма серьёзной задачей. Я должен был как можно скорей овладеть Мантуей, прежде чем свежая австрийская армия успеет войти в Италию. Я всё-таки внимательно прочитал рапорт о событиях, предшествовавших смерти капитана Обле и последовавших за ней. Некоторые события, удостоверенные этим рапортом, похожи на чудо. Их можно себе объяснить или неведомыми способностями, приобретаемыми человеком в исключительные моменты его жизни, или вмешательством какой-то разумной силы, стоящей выше нашего разума.

- Генерал, - сказал Бертоле, - вторую гипотезу вы должны отбросить. Наблюдатель природы никогда в ней не усматривает вмешательства высшего разума.

- Я знаю, что вы отрицаете провиденье, - сказал Бонапарт. – Эта вольность дозволена учёному, замкнувшемуся в своём кабинете, но не народному вождю, которому власть над толпой даётся только общностью его понятий. Чтобы управлять людьми, нужно думать одинаково с ними обо всех значительных предметах и придерживаться господствующих мнений.

И, глядя в темноту ночи, на вымпел, развевающийся на вершине большой мачты, Бонапарт тут же промолвил:

- Ветер дует с севера.

Он переменил тему разговора с обычной для него резкостью, когда-то вызвавшей замечание господина Денона: «Генерал захлопывает ящик своего стола».

Адмирал Гантом сказал, что не следует ожидать перемены ветра раньше первых осенних дней. Острие вымпела было обращено к Египту. Бонапарт глядел в эту сторону. Его взгляд уходил в пространство, и уста его отчеканили следующие слова:

- Пусть они там держатся крепче! Эвакуация Египта была бы военным и коммерческим бедствием. Александрия – столица властителей Европы. Оттуда я разорю английскую торговлю и уготовлю новые судьбы Индии. Александрия для меня, как и для Александра, плацдарм, торговая гавань, товарный склад, откуда я брошусь на завоевание мира и где я сосредоточу все богатства Африки и Азии. Англия будет побеждена только в Египте. Если бы ей удалось завладеть Египтом, она стала бы вместо нас властительницей вселенной. Турки при последнем издыхании. Египет мне обеспечивает обладание Грецией. Моё имя будет начертано для бессмертия рядом с именем Эпаминонда. Судьба мира зависит от моих способностей и твёрдости Клебера.

В последние дни генерал был молчалив. Он заставлял читать себе вслух «Революции Римской Республики», язык которых казался ему нестерпимо тягучим. Адъютанту Лавалету приходилось стремительно проноситься по страницам аббата Верто. И вскоре Бонапарт нетерпеливо вырывал у него книгу из рук и требовал чтения никогда ему не надоедавших «Жизней» Плутарха. Он говорил, что, взамен широты и ясности кругозора, он находит в них могучее ощущение рока.

Однажды, отдохнув после обеда, он позвал своего чтеца и приказал ему продолжить чтение «Жизни Брута» с того места, на котором они остановились накануне.

Лавалет открыл книгу на заложенной странице и прочитал:

«И вот, в то самое время, когда и он и Кассий были готовы покинуть вместе со своей армией Азию (это было очень тёмной ночью; палатка его была едва освещена, глубокая тишина царила надо всем лагерем, и сам он был погружён в раздумье), ему показалось, что кто-то вошёл в его палатку. Он устремляет глаза на дверь и видит ужасное привиденье загадочного и страшного вида, приближающееся к нему в полном молчаньи. У него хватает смелости заговорить с ним. «Кто ты, - спросил он его, - человек или бог? Зачем ты сюда явился и чего ты от меня хочешь?» - «Брут, - ответило привидение, - я твой злой гений, и ты увидишь меня в Филиппах». Тогда Брут, не смущаясь, сказал: «Да, я там увижу тебя». Привиденье тотчас же исчезло; и Брут, которому призванные слуги сказали, что ничего не видели и не слышали, продолжал заниматься своими делами».

- Именно здесь, - воскликнул Бонапарт, - среди пустынных волн, эта сцена производит воистину жуткое впечатление! Плутарх хороший рассказчик. Он знает, как одушевить повествованье. Он ярко обрисовывает характеры. Но связь между событиями от него ускользает. Судьбы своей не избежишь. Брут, с его посредственным умом, верил в силу воли. Человек высшего порядка не будет предаваться подобной иллюзии. Он видит границы обрамляющей его неизбежности. Он не бьётся о них. Быть великим – значит зависеть от всего. Я завишу от событий, каждым своим пустяком решающих мою участь. Мы в своём ничтожестве бессильны против установленного порядка вещей. Дети могут быть своевольны. Великий человек – никогда. Что такое человеческая жизнь? Кривая выпущенного снаряда.

Адмирал объявил Бонапарту, что ветер наконец переменил своё направление. Надо было попытаться пройти. Опасность была велика. Море, через которое предстояло переправиться, охранялось между Тунисом и Сицилией крейсерами, отряженными английской эскадрой, стоявшей в Сиракузах. Эскадрой этой командовал Нельсон. Стоило только одному из крейсеров заметить флотилию, как грозный адмирал через несколько часов преградил бы ей путь.

Гантом обогнул мыс Бон ночью, при потушенных огнях. Ночь была светлой. Часовые разглядели на северо-востоке огни какого-то корабля. Беспокойство, пожиравшее Лавалета, охватило и самого Монжа. Бонапарт, сидевший на лафете своей всегдашней пушки, выказывал спокойствие, которое можно было признать естественным или напускным, в зависимости от того, смотреть ли на него с точки зрения исполненного надеждою и иллюзиями его фатализма или же его невероятной способности скрывать свои чувства. Поговорив с Монжем и Бертоле на разные темы по физике, математике и военному искусству, он под конец перевёл разговор на некоторые суеверия, от которых его разум, по-видимому, не мог вполне отрешиться.

- Вы не признаёте чудесного, - сказал он Монжу, - но мы живём и умираем среди чудес. Вы как-то мне сказали, что презрительно выкинули из своей памяти необыкновенные обстоятельства, сопровождавшие смерть капитана Обле. Очень возможно, что итальянское легковерие представило их вам в чересчур приукрашенном виде. Это было бы для вас оправданием. Выслушайте меня. Вот голая правда. Десятого сентября, в полночь, капитан Обле стоял со своим отрядом на бивуаке перед Мантуей. Ночь, освежённая густым туманом, поднимавшимся над болотистой равниной, сменила тягостную дневную жару. Потрогав свой плащ, капитан ощутил покрывавшую его сырость. Чувствуя небольшой озноб, он подошёл к костру, на котором гренадёры только что варили себе суп, и, присев на снятое с мула седло, стал греть себе ноги. Темнота и туман сильнее сгустились вокруг него. Издали доносились конское ржание и мерно чередовавшаяся перекличка часовых. Прошло уже несколько времени, как капитан сидел здесь, охваченный тоской и печалью, устремив свой взгляд на угли костра, когда что-то большое бесшумно выросло рядом с ним. Он чувствовал его возле себя и не смел повернуть головы. Однако он всё же обернулся и узнал своего друга, капитана Демарто, стоявшего по своему обыкновению подбоченясь левою рукою и слегка покачиваясь на ногах. При этом зрелище капитан Обле почувствовал, как волосы встали дыбом у него на голове. Он не мог сомневаться, что его брат по оружию стоит рядом с ним, и не мог этому поверить, так как знал, что капитан Демарто в это время находится на Майне с Журданом, теснимым великим герцогом Карлом. Что-то незнакомое, примешивавшееся к обычному виду его друга, усиливало испытываемый им ужас. Это был Демарто и вместе с тем это было нечто такое, на что никто не мог бы взглянуть без содроганья. Обле приоткрыл рот. Но его застывший язык не мог издать ни одного звука. Заговорил тот:

- Прощай! Я иду туда, куда должен идти. Мы снова увидимся завтра, - и удалился неслышным шагом. На следующий день Обле был послан на рекогносцировку с Сан-Джорджо. Перед уходом он призвал к себе самого старшего по службе лейтенанта и дал ему необходимые указания на случай замены капитана.

- Я буду сегодня убит, - пояснил он. – Это так же верно, как то, что Демарто был убит вчера.

И рассказал нескольким офицерам про виденное им ночью. Они решили, что у него приступ лихорадки, начинавшей беспокоить армию, расположенную в мантуйских болотах.

Отряд Обле без всяких помех произвёл рекогносцировку форта Сан-Джорджо. Достигнув, таким образом, намеченной цели, отряд отступил на наши позиции. Он шёл под прикрытием оливковой рощи, когда старший из лейтенантов, подойдя к капитану, сказал ему:

- Теперь вы уже не сомневаетесь, капитан Минерва, что мы доставим вас обратно живым?

Обле собирался ему ответить, когда пуля, просвиставшая в листве, пробила ему голову.

Две недели спустя письмо генерала Жубера, сообщённое Директорией итальянской армии, объявило о смерти храброго капитана Демарто, павшего на поле чести 9 сентября.

Закончив этот рассказ, генерал прорвал кольцо своих безмолвных слушателей и молча быстро зашагал по палубе.

- Генерал, - сказал ему Гантом, - мы миновали опасное место.

На следующий день адмирал взял курс на север, имея в виду следовать вдоль сардинского побережья до Корсики, а затем повернуть к берегам Прованса, но Бонапарт хотел высадиться где-нибудь в Лангедоке, опасаясь, как бы Тулон не был занят неприятелем.

«Ля-Мюирон» направлялся к Порт-Вандру, когда порыв ветра отбросил его к Корсике и вынудил зайти в Аяччо. Жители острова, сбежавшиеся, чтобы приветствовать своего соотечественника, столпились на высотах, господствующих над заливом. Отдохнув несколько часов и узнав, что всё французское побережье свободно от неприятеля, корабль двинулся по направлению к Тулону. Ветер был благоприятный, но слабый. Среди созданной им всеобщей атмосферы спокойствия только один Бонапарт, одолеваемый нетерпеньем как можно скорее сойти на берег, начинал выказывать признаки волненья, временами хватаясь своей маленькой энергичной рукой за эфес свой шпаги. Жгучая жажда властвовать, вынашивавшаяся им в течение трёх лет, яркая искра Лоди, воспламеняла его. Однажды вечером, когда по правую его руку ещё смутно виднелись зубчатые берега его родного острова, он вдруг заговорил с быстротой, от которой слова путались у него во рту:

- Если не принять своевременных мер, болтуны и люди ни на что не способные довершат разрушенье Франции. Германия уже потеряна нами при Штокахе, Италия при Требии; наши армии разбиты, наши министры умерщвлены, поставщики утопают в золоте, склады без припасов и военного снаряженья, неприятель готовить вторженье в страну, - вот чего нам стоит бессильное и бесчестное правительство. Только честные люди, - продолжал он, - служат надёжной опорой правителям. Продажные твари вызывают во мне неодолимое отвращение. С ними нельзя управлять.

Монж, бывший патриотом, твёрдо сказал:

- Честность нужна свободе, как продажность нужна тирании.

- Честность, - возразил генерал, - естественное и заинтересованное состояние людей, рождённых для того, чтобы управлять.

Солнце купало в густом тумане, окаймлявшем горизонт, свой увеличенный и раскрасневшийся диск. Облачка, лёгкие, как лепестки облетевшей розы, были рассеяны в восточной стороне неба. Море тихо колебало алые и лазурные складки своей сверкающей пелены. На горизонте появился парус корабля, и вахтенный офицер разглядел на нём в подзорную трубу английский флаг.

- Неужели, - воскликнул Лавалет, - мы избегли стольких опасностей, чтобы погибнуть возле самого берега!..

Бонапарт пожал плечами.

- Как можно ещё сомневаться в моём счастье и предназначеньи?

И дал волю своим мыслям:

- Надо вымести всех этих мошенников и неспособных людей и посадить на их место крепкое правительство с быстрыми и уверенными львиными движениями. Нужен порядок. Когда не порядка – нет управления. Без управления нет ни кредита, ни денег, а есть одно разорение государства и его отдельных граждан. Надо пресечь разбой и спекуляцию, разлагающие общество. Что такое Франция без правительства? Тридцать миллионов пылинок. Власть – это всё. Остальное – ничто. Во время вандейских войн сорок человек держали в руках целую область. Вся масса народа во что бы то ни стало жаждет покоя, порядка и прекращенья раздоров. Из страха перед якобинцами, эмигрантами или шуанами она бросится в объятья хозяина.

- И этот хозяин, - сказал Бертоле, - конечно, будет военным начальником?

- Отнюдь нет, - живо возразил Бонапарт, - отнюдь нет! Солдату никогда не быть хозяином этой нации, просвещённой философией и наукой. Если бы какой-нибудь генерал попробовал захватить власть, он очень скоро был бы наказан за свою дерзость. Гош помышлял об этом. Я не знаю, что его остановило, - жажда удовольствий или правильная оценка положенья вещей, но это предприятие падёт на голову каждого солдата, который на него покусится. Лично я одобряю эту неподатливость французов, не желающих подпадать под иго военщины, и я решительно считаю, что первое место в государстве принадлежит людям невоенным.

Выслушав эту декларацию, Монжи Бертоле удивлённо переглянулись между собой. Они знали, что через опасности и неизвестность Бонапарт прокладывает себе путь к захвату власти, и ничего не понимали в речи, которой он, казалось, воспрещал себе эту самую власть, столь горячо желанную ему. Монж, любивший в глубине своего сердца свободу, был готов порадоваться. Но, угадывая их мысли, генерал тотчас же дал на них ответ:

- Не подлежит никакому сомнению, что, открыв в каком-нибудь солдате гражданские качества, нужные для администрирования и для управления страной, нация поставит его во главе правления, но только гражданским, а не военным начальником. Этого требует общее настроенье умов цивилизованного, разумного и образованного народа.

И, помолчав немного, Бонапарт добавил:

- Я член академии.

Английское судно поплавало ещё некоторое время по краю багряного горизонта и скрылось.

На следующее утро часовой на мачте сигнализировал французские берега. Был виден Порт-Вандр. Взгляд Бонапарта уставился в эту узенькую и бледную полоску земли. Сумятица мыслей всколыхнула его душу. Сверкающее и смутное виденье оружия и тог пронеслось перед ним; крик ликованья наполнил его уши в молчании моря. И среди образов гренадёров, чиновников, законодателей, человеческих толп, следовавших мимо него, - улыбающаяся и томная, с платком, приложенным к губам, и с полуобнажённой грудью представилась ему Жозефина, мысль о которой обжигала ему кровь.

- Генерал, - сказал ему Гантом, - указывая на белеющее в утреннем солнце побережье, - я вас доставил туда, куда вас призывала ваша судьба. Вы, как Эней, причаливаете к берегам, обещанным богами.

Бонапарт высадился в Фрежюсе 17 вандемьера VIII года.

Перевод М.В. Линда и Н.И. Соболевского

На фото представлен портрет Наполеона работы Ф. Филиппото