Борис Пастернак. Поэзия «валяется в траве…»


Борис Пастернак – крупнейший русский поэт двадцатого столетия – начал литературную работу еще до Октября, в десятых годах. 1912 годом помечены стихотворения, которыми обычно открываются ныне книги поэта; в 1913 году он уже печатался, в 1914 году выпустил свой первый стихотворный сборник – «Близнец в тучах», а в 1917 году второй – «Поверх барьеров».

Он родился в Москве, 29 января (10 февраля) 1890 года. Отец его, Леонид Осипович Пастернак, был известным художником, преподавал в Училище живописи, ваяния и зодчества, иллюстрировал первую публикацию романа Л.Н. Толстого «Воскресенье» в журнале «Нива». Мать поэта была профессиональной, одаренной пианисткой. Борис Пастернак рос в атмосфере искусства, с детства видел художников, музыкантов, писателей, с которыми общалась и дружила его семья, квартировавшая при Училище живописи на Мясницкой. Гостями Пастернаков бывали Лев Толстой и Ключевский, Рахманинов и Скрябин, Серов и Врубель. Будущий поэт учился в классической гимназии и на философском отделении историко-филологического факультета Московского университета, окончил его в 1913 году. Еще гимназистом, а затем студентом он прошел предметы композиторского факультета консерватории; все ему прочили стезю музыканта, его композиторские опыты одобрял сам Скрябин, которого Пастернак боготворил. Весной 1912 года Пастернак едет в Марбург (Германия) и весь летний семестр занимается в марбургском университете философскими дисциплинами, но затем, покинув Марбург и совершив поездку в Италию, возвращается в Москву. С тех пор он, оборвав занятия и музыкой и философией, осознает себя поэтом.

Пастернак входит в кружок молодых московских литераторов, создавших объединение «Центрифуга». Оно примыкало к движению футуристов. В этом кружке начинали свою работу С. Бобров, Ю. Анисимов, Н. Асеев. Чуть позднее Пастернак знакомится с Владимиром Маяковским, личность и творчество которого произвели на него неизгладимое впечатление. Вместе с Маяковским, уже после Октября, Пастернак оказался в Лефе, хотя его творческие установки и убеждения далеко не совпадали со взглядами лефовских деятелей.

В двадцатые годы Пастернак полностью отдается поэтическому творчеству, пишет он и прозу. Тогда же появляются его первые переводы. Широкую известность Пастернаку принесла книга стихов «Сестра моя – жизнь» (1922), посвященная автором Лермонтову. Затем выходит сборник «Темы и вариации», создается роман в стихах «Спекторский», поэмы о первой русской революции – «Девятьсот пятый год» и «Лейтенант Шмидт». Эти поэмы стали событием в советской поэзии, их высоко оценил Максим Горький. Проникновенным лиризмом пронизан сборник Пастернака «Второе рождение» (1932), где был по-своему преломлен дух социалистического строительства, развернувшегося в стране.

Начало Великой Отечественной войны поэт встретил, живя в подмосковном поселке Переделкино. Он пишет стихотворения, в которых в полный голос звучит патриотическая тема. Их печатают журналы «Огонек» и «Красная новь». О первых месяцах войны Пастернак рассказывал в журнальной заметке: «Я дежурил в ночи бомбардировок на крыше двенадцатиэтажного дома – свидетель двух фугасных попаданий в это здание в одно из моих дежурств, - рыл блиндаж у себя за городом и проходил курсы военного обучения, неожиданно обнаружившие во мне прирожденного стрелка». Стихи, созданные позднее в эвакуации, в Чистополе на Каме, - такие, как «Зима приближается», «Ожившая фреска», «Победитель» (о прорыве блокады Ленинграда), «В низовьях», «Весна», - образуют прекрасный лирический цикл, в котором предстает образ автора как гуманиста и патриота. Летом 1943 года Пастернаку удается в составе писательской бригады выехать на фронт, под Орел. Он принимает участие в литературных сборниках, печатается в газетах «Красная звезда» и «Красный флот». Начинает писать поэму о фронтовике, часть которой составляет стихотворение «Зарево».

Возвратясь из эвакуации, Пастернак появлялся пред широкой аудиторией, на литературных вечерах и, встречаемый бурными аплодисментами, с воодушевлением читал свои стихи.

Все послевоенные годы были заполнены у Пастернака напряженным, сосредоточенным трудом. Он был не только гениально одаренным человеком, но и чрезвычайно усердным, преданным своему делу работником. В эту пору он пишет прозу, много переводит. Стихи грузинских лириков, драмы Шекспира, многие стихотворения Шандора Петефи и «Фауст» Гете, воссозданные пером Пастернака, принадлежат к числу лучших русских переводов. В 1956 году готовился к печати том стихотворений Пастернака. Для этого, так и не вышедшего в свет, издания поэт в виде предисловия подготовил автобиографический очерк («Люди и положения» и написал, после большого перерыва в работе над стихами, начальные стихотворения «Быть знаменитым некрасиво». Циклом «Когда разгуляется» и завершился поэтический путь Пастернака.

Незадолго до этого поэт закончил работу над романом «Доктор Живаго», охватывавшем события с 1903 по 1929 год и повествующем о сложной судьбе русской интеллигенции в переломную эпоху. Получив отказ из редакции журнала «Новый мир», куда был отдан роман, Пастернак передал рукопись прогрессивному итальянскому издательству. Выход романа за рубежом, а также последовавшее за этим присуждение Нобелевской премии (от которой Пастернак отказался), вызвало со стороны тогдашних политических и литературных деятелей резкое осуждение творчества Пастернака. В ответ на критику и как нелепость воспринимаемые сегодня предложения покинуть страну поэт отвечал, что он не мыслит себя вне России, вне Родины.

Весной 1960 года поэт заболел раком легких. Слабеющей рукой, еле выводя карандашом, уже в постели, поэт продолжал писать задуманную пьесу из времен крепостничества «Слепая красавица», но 30 мая 1960 года жизнь Бориса Леонидовича Пастернака оборвалась.

Все, кто знал Пастернака, помнят особенный – густой, гудящий звук его голоса, его раскатистые протяжные старомосковские «а», «о», «у», ошеломляюще пылкие его повествования, в которых штрихи и блестки наблюдений, внезапных мыслей, отрывочных доводов, кипя и вспыхивая, расходились вширь еле уловимыми, невероятными кругами и эллипсами. Не только его речь, его говор был особенный – весь его облик, смуглое, как у бедуина, с огромными лучистыми глазами лицо, его открытость и доброта, пылкость и впечатлительность, непосредственность его реакций необычайно выделяли его, сразу являя перед вами поэта. Долгие годы знакомства или дружбы лишь подтверждали все то, что виделось в нем при первой встрече.

Существовала какая-то таинственная, глубинная связь между обликом, психическим складом этого человека и характером его стихов. С первых своих шагов в поэзии Борис Пастернак обнаружил особый почерк, особый строй художественных средств и приемов. К стихам Пастернака читателю надо было привыкать, надо было в них вживаться. Многое в них ошеломляло, ставило в тупик. Они были чрезмерно насыщены метафорами. Уподобления, к которым прибегал поэт, часто производили впечатление слишком субъективных или случайных. Самая обычная картина иногда рисовалась под совершенно неожиданным зрительным углом. В вихре метафор и стремительно набегавших друг на друга образов читатель порой путался и недоуменно пожимал плечами. Эти зачастую прерывистые, взбудораженные, как бы задыхающиеся строфы, иногда льющиеся большими интонационными периодами, а не отдельными строчками, многим было трудно читать. Будто торопясь зафиксировать поток явлений, Пастернак в своих ранних стихах пропускает несущественное, прерывает, нарушает логические связи, предоставляя читателю о них догадываться. Иногда он даже не называет предмет своего повествования, давая ему множество определений, применяет сказуемое без подлежащего. Так, к примеру, построено у него стихотворение «Памяти Демона», где герой лермонтовской поэмы, о котором идет речь, в тексте стихов ни разу не обозначен даже местоимением «он».

Пастернак ставил перед собой цель уловить и передать в стихах подлинность настроения, подлинность атмосферы или состояния. Чтобы воссоздать в стихе мысль, картину, чувство в их слитности и текучести, в их первозданной, незахватанной свежести, поэт вырабатывал ничем не стесняемый, раскованный синтаксис, напоминавший речь удивленного чем-то, внезапно заговорившего человека, у которого слова вырываются как бы стихийно, сами по себе. Любое явление Пастернак стремится словно бы захватить врасплох, описать его, как он однажды выразился, «со многих концов разом»; сравнения и уподобления дробятся и множатся, обступая взятый объект со всех сторон. Мир предстает двигающимся, пульсирующим, в отсветах и рефлексах – тут «образ входит в образ» и «предмет сечет предмет». Стремление «поймать живое», «мгновенная, рисующая движение живописность» - так определял впоследствии эту манеру письма сам Пастернак. Вот, например, какими точными и в то же время необычайными, непривычными в поэзии штрихами передается ощущение прогретого воздуха в хвойном лесу:

Текли лучи. Текли жуки с отливом,

Стекло стрекоз сновало по щекам.

Был полон лес мерцаньем кропотливым,

Как под щипцами у часовщика.

В стихах Пастернака всегда ощущаешь не наигранный, а глубоко естественный, даже стихийный лирический напор, порывистость, динамичность. Строчки его стихов, по выражению Виктора Шкловского, «рвутся и не могут улечься, как стальные прутья, набегают друг на друга, как вагоны внезапно заторможенного поезда». Стремительный натиск образов, поток красок, света… Лучшие стихи Пастернака из ранних его книг несут на себе отблеск редкостной проникновенности, озаренности. С чувством художественной радости отмечаешь в них и «узкие свистки» парохода близ набережной, и «тяжесть запонок» у капель… У стихов Пастернака есть свойство западать в душу, застревать где-то в уголках памяти, как многое из его произведений застревало, восхищая и радуя, в памяти Маяковского, - об этом свидетельствуют мемуаристы, да и сам Маяковский, назвавший в статье «Как делать стихи «одно из четверостиший пастернаковского «Марбурга» гениальным.

Поэзия Пастернака в равной мере живописна и музыкальна. Зоркий глаз поэта… «дым на трескучем морозе» сравнивает с известным изваянием, изображающим Лаокоона. Мрак, клубящийся в лесу, напоминает поэту темные углы и приделы кафедральных церковных соборов – поэтому мрак «кафедральный»… Когда Пастернак пишет, что «воздух криками изрыт», то и этот образ можно считать живописным: внутренним взором хорошо видишь, что сообщает поэт. 

Любая живописная деталь у Пастернака служит лишь общей выразительности стихотворения. Этой же цели подчинены звуковые аллитерации, особенно частые в ранний период его работы. «Забором крался конокрад, загаром крылся виноград», - пишет Пастернак, рифмуя всю строку насквозь. Сцепленье схожих звуков в строке, «ауканье», перекличка таких звуков, перепархиванье того или иного звукосочетания в строчках скрепляет текст, обогащает его ассоциациями, внедряет в нашу память. Посмотрите на строку: «Как опий попутчику опытным вором» («Урал впервые»), или на стихи о Бальзаке: «Париж в златых тельцах, дельцах, в дождях, как мщенье, долгожданных». Фонетические связи в стихе («инструментовка») таят здесь некую взаимосвязь рисуемых реальных предметов. В стихотворении «Весна» («Что почек, что клейких заплывших огарков…») два первых четверостишия инструментованы на звуки «п» и «р», с опорой на гласную «а»: апрель, парк, гортань, пернатые, аркан, гладиатор – все эти слова как бы стянуты единой фонетической сетью и своими звуками говорят о терпкой и по-своему хрупкой атмосфере ранней весны. Пастернаковские аллитерации порой могут казаться необъяснимыми, неожиданными, но они почти никогда не вырываются из общего рисунка, не нарушают естественной интонации стихов. В них есть своя непосредственность и красота, и они рисуют нам Пастернака как большого и тонкого музыканта.

Читая… вы заметите, как много стихотворений Пастернака посвящено природе. В таком постоянном и пристальном внимании поэта к земным просторам, к вёснам и зимам, к солнцу, к снегу, к дождю кроется едва ли не главная тема всего его творчества – благоговение перед чудом жизни, чувство благодарности к ней. Тютчевское удивление перед «божьим миром» - так любил называть его поэт – не оставляло Пастернака… Почти четверть века он прожил в подмосковном посёлке Переделкино, воспев его зазимки и снегопады, весенние ручьи и ранние поезда. …видел поэта среди лучезарных мартовских, уже оседавших сугробов и расквашенных дорог, на ярком открытом солнце, оживленного и веселого, чутко прислушивавшегося к наступавшей весне, как она описана в его стихотворении «Всё сбылось».

Стихи Пастернака, если в них вчитаться, по существу, не знают деления природы на живую и неживую. Пейзаж существует в них на равных правах с человеком, с автором. Для Пастернака важен не только его собственный взгляд на предмет, на природу; поэт как бы убеждён, что и внешние предметы, сама природа смотрит на автора, чувствует его и объясняется от собственного имени. Пейзаж и автор как бы действуют заодно, и часто не поэт рассказывает о дождях и рассветах, а они сами, от первого лица, ведут речь о поэте. Этот приём, в котором проглядывает огромное пантеистическое чувство, - один из самых характерных у Пастернака. Явления природы для него как бы живые существа: дождик топчется у порога («скорей забывчивый, чем робкий»), другой дождь, вероятно, прямой и ярый, ходит по просеке «как землемер и метчик», гроза – чем-то угрожая! – ломится в ворота, а «дом упасть боится» вместе с ослабевшим, выписавшимся из больницы человеком, чей синий узелок в руках окрашивает синью весь воздух. Иногда у Пастернака не поэт, а тот же дождь пишет стихи:

Отростки ливня грязнут в гроздьях

И долго, долго, до зари

Кропают с кровель свой акростих,

Пуская в рифму пузыри.

С первозданной чистотой красок предстаёт перед нами в стихах Пастернака и Урал («На пароходе», «Урал впервые»), и Север («Ледоход», «Отплытие»), и родные поэту места близ Москвы с их ландышами и соснами, неистовыми грозами и стрижами («После дождя», «В лесу», «Любка»). Впоследствии в таких книгах, как «На ранних поездах», «Когда разгуляется», захватывая всё новые горизонты, вереницы пейзажей с непререкаемой убедительностью всё шире вторгаются в стихи поэта, выражая его восторг перед миром природы. Именно Пастернак, делясь никогда не покидавшим его чувством, сказал нам о сокровенной ценности всего живого:

И через дорогу за тын перейти

Нельзя, не топча мирозданья.

Пастернак говорил, что поэзия «валяется в траве, под ногами, так что надо только нагнуться, чтобы её увидеть и подобрать с земли». Он мог с великим мастерством и пристальностью нарисовать мельчайшие предметы осеннего сада, пропев настоящий гимн деталям, замечая и сурьму листьев рябины на коврике за дверьми, и страдающие губы обречённых на гибель астр («Давай ронять слова…»). И он же написал «Ночь», где «всем корпусом на тучу ложится тень крыла», где «в пространствах беспредельных горят материки». Работа летчика, ушедшего в облака, послужила поэту поводом, чтобы в лапидарных образах, в лёгких, летучих строках воплотить свои мысли о пожизненном труде человека, о его мечте, о его слитности с эпохой. И всё это с ощущением вселенной на фоне озираемых с огромной высоты городов, мансард, вокзалов, котельных.

Ранние страницы Пастернака требовали усилий читателя, его, как сказала Марина Цветаева, сотворчества, работы воображения.

С течением лет поэзия Пастернака становилась прозрачней, ясней. Новый слог вызревал уже в его поэмах «Девятьсот пятый год», «Лейтенант Шмидт», в романе в стихах «Спекторский», появившихся во второй половине двадцатых годов. Книга лирики «Второе рождение» (1932) тоже несла эти черты простоты и ясности, хотя сам поэт считал рубежом, отделяющим новую его манеру от прежней, 1940 год. Многое в своих старых стихах Пастернак в ту пору стал отвергать. Осуждая всякую манерность, он тяготел к классической форме. Стих его как бы очистился, обрёл чеканную ясность. «Я всегда стремился к простоте и никогда к ней стремиться не перестану», - писал Пастернак в январе 1928 года Максиму Горькому, упрекавшему поэта в хаотичности его образов. Выразить сущность, «не исказить голоса жизни, звучащего в нас», - вот что становится альфой и омегой поэтики Пастернака. Добиваясь простоты и естественности стиха, укрощая разветвлённый, топорщившийся синтаксис, он в какой-то мере жертвовал прихотливой беглостью живописи, но и в новом своём стиле создавал редкостные по силе вещи. Со времен Блока и Есенина… в русской лирике появилось не столь уж много таких могучих стихотворений, какие писал Пастернак в последние двадцать лет своей жизни, - «Сосны», «Ожившая фреска», «Август», «На Страстной», «В больнице», «Ночь» и другие. Чаще всего это, как в стихотворении «Сосны», - пейзаж-размышление. Размышление о времени, о правде, о жизни и смерти, о природе искусства, о тайне его рождения. О чуде человеческого существования. О женской доле, о любви. О вере в жизнь, в будущее. И сколько в этих стихах света, сердечного пристрастия к родине, к скромным людям труда! Разговорное просторечие, так называемые прозаизмы, превращаемые Пастернаком в поэзию, самый обыкновенный, будничный ландшафт, стога и пашни, «глухая пора листопада», учащиеся и слесаря в битком набитом утреннем переделкинском поезде – все это одухотворено искренним и чуждым риторики художником.

Борис Пастернак по натуре, по складу таланта не был ни трибуном, ни вожаком литературных групп. Как правило, он избегал публицистики, стихов открыто политического характера. «У Пастернака нет отдельных стихотворений о революции, - писал Валерий Брюсов в 1922 году, - но его стихи, может быть, без ведома автора, пропитаны духом современности; психология Пастернака не заимствована из старых книг; она выражает существо самого поэта и могла сложиться только в условиях нашей жизни».

Еще в раннюю пору творчества Пастернак написал овеянное романтикой стихотворение «Кремль в буран конца 1918 года». В нем был нарисован образ красного московского Кремля как символ новой жизни, как корабль, безудержно несущийся в будущее.

Линия этого стихотворения о революции была в поэзии Пастернака магистральной, побеждающей. Воздух революции, когда, по выражению самого поэта, «вместе с людьми митинговали и ораторствовали дороги, деревья, звёзды», неистребимо проникал в поры пастернаковских стихотворений. Революция придала поэзии Пастернака особую напряженность, высокую нравственную требовательность. Своей свежестью, богатством чувств, красок, оптимистичностью лирика Пастернака своеобразно выражала «цвет времени». Ознакомившись с поэмой «Девятьсот пятый год», Горький назвал Пастернака поэтом социальным. Далеко не всегда Пастернак чурался прямых откликов на развертывавшиеся перед его глазами события в стране. Такие отклики явственно звучат, например, в книге «Второе рождение». «Я стал частицей своего времени и государства, и его интересы стали моими», - писал Пастернак в письме отцу в ту пору. А в годы Отечественной войны он всем сердцем был с советским народом, восхищаясь его героизмом и самоотверженностью, стремясь послужить ему, чем он мог.

«В траве, меж диких бальзаминов, ромашек и лесных купав…». Пастернак видится… непременно в окружении природы. Вот он, с засученными рукавами, только что вскапывал землю под картофель перед своей дачей. Он уже побывал у пруда, под старинными серебристыми ветлами. огромная поляна напротив дач провожает его шелестом овса. Теперь он в доме. На стене, рядом с лестницей, по которой он поднимается на второй этаж, над длинным столом горят жаркими пятнами картины отца. В квадратной рабочей комнате пусто. Небольшой голый стол, на нем – зеркальце, чернильница и простая ученическая ручка. На полке – не больше десятка книг. Своих сочинений поэт у себя не держал. Единственное украшение комнаты – прекрасный пейзаж в окне.

…Пастернак неутомим, по-молодому наблюдателен. Трудолюбие его неиссякаемо. Очень доброжелателен, отзывчив. Близкие друзья его – среди музыкантов, актёров. Это гости его званых вечеров, устраиваемых раз или два в году. Но и знакомцы плотники, старые рабочие в поселке не прочь были считать его своим приятелем. Горячо любил родной язык, знал его до корней, «до сердцевины», великолепно освежая поэзию простонародными речениями, насыщая ими даже свои переводы из иностранных авторов. Немало пастернаковских формул, образов, изречений вошло в литературный обиход. У Пастернака по-своему учились и учатся многие писатели. Пастернаковские строчки даже берутся литераторами для заглавий романов и пьес…

В первые пооктябрьские десятилетия у нас жили и работали поистине крупные поэты. …это было созвездие выдающихся поэтов, которыми мы можем гордиться перед всем миром. Навсегда останется в истории литературы имя Бориса Пастернака – неповторимого русского лирика. Людям всегда будет нужна его одухотворенная, чудесная и полная жизни поэзия.

Николай Банников 

Фотография: Борис Пастернак