Франсуа Госсек и другие. Музыка пламени и перемен. Часть 1


Франсуа Жозеф Госсек (настоящая фамилия Госсе) родился в 1743 г. в деревне Верньи в приходе Мобеж, который при Людовике XVI был присоединён к Франции, а в 1815 г. снова отошёл к Бельгии.

Госсеку, сыну бедного земледельца, с раннего детства пришлось пасти коров. В долгие часы, проводимые им в поле, он слушал пение птиц, и импровизировал соответствующие наивные мелодии. После того как он однажды услышал бродячего музыканта, он смастерил из сабо (деревянный башмак французских крестьян) подобие скрипки и пытался извлечь из этого инструмента те звуки, которые звучали в нём самом. Вскоре вся деревня заинтересовалась маленьким пастухом-музыкантом, и его дядя, довольно состоятельный человек, взял на себя заботу об его образовании и о развитии его музыкальных способностей, так рано выявившихся.

Дядя отдал его в школу и устроил в детский церковный хор. Несколько месяцев спустя Госсек был принят в певческую школу собора Анвера (Антверпена), где в течение восьми лет изучал музыку. Окончив школу семнадцати лет, он умел играть на скрипке и обладал достаточными познаниями в области контрапункта и фуги, чтобы правильно сочинять. Богатые любители музыки собрали средства, необходимые для осуществления пламенного желания Госсека – отправиться в Париж.

Он приехал в Париж в 1751 г. с рекомендательным письмом к Рамо. Рамо отечески принял своего молодого собрата и, признав в нём талант и энергию, достойные поощрения, устроил ему место дирижёра у откупщика Пуплиньера.

Оркестр знаменитого финансиста предназначался для исполнения новых произведений Рамо. Госсек, с чувством признательности к Рамо, дирижируя и интерпретируя сочинения своего покровителя, быстро приобретает дирижёрский опыт и пополняет своё композиторское образование. С 1754 г. он творит уже сам рядом со знаменитым мастером, и для оркестра, которым дирижирует, он пишет свои первые симфонии. Он вводит новый жанр, которого ещё не знала Франция и который расцвёл в Германии только пять лет спустя вместе с Гайдном. До сих пор концертный репертуар ограничивался пьесами для клавесина, сонатами для скрипки или виолы с клавесином, увертюрами для оркестра. С симфониями Госсека музыкальное искусство получило возможность развиваться в области формы и улучшать инструментовку. С этого времени место Госсека в истории музыки обеспечено. Его современники отдают ему полную справедливость, ставя его на одну доску с Гайдном. Говоря о симфонии, Гретри в первой книге своих Mémoires писал: «что́ бы об этом ни говорил Фонтенель (Фонтенелю принадлежит изречение – «Соната, чего ты хочешь от меня?»), мы знаем, что значит для нас хорошая соната, особенно симфония Гайдна или Госсека».

Когда откупщик Пуплиньер распустил свой оркестр, Госсек стал дирижёром оркестра у принца Конти. Там он исполнял свои новые симфонии, а затем и первые квартеты, которые появились в 1759 г. В этот же самый период он дал свой первый драматический опыт «Perigourdine», одноактную комическую оперу, поставленную у принца Конти. «Une messe des morts», торжественно исполненная в церкви св. Роха в 1762 г., вызвала восхищение Филидора, заявившего после прослушания, что он отдал бы все свои произведения, лишь бы написать такое. Все театры открываются перед Госсеком; не прекращая изданий своих симфоний, квартетов и трио, он пишет оперы «Мнимый лорд» (1764 г.), «Рыбаки» (1766 г.), «Двойное переодевание», «Туанон и Туанет», в двух актах, поставленную в итальянской комедии в 1767 г., затем пятиактную оперу «Сабин», поставленную в Королевской академии музыки в 1774 г. и на различных сценах: «Алексис и Дафна», «Филемон и Бавкида» (1755 г.), «Деревенский праздник» (1778 г.), «Тезей» - в трёх актах (1782 г.), «Розина» - в трёх актах (1786 г.), музыку хоров к трагедии «Электра» (1783 г.), такую же музыку для «Аталии» Расина (1786 г.). Необыкновенная деятельность Госсека проявлялась и вне композиции. В 1770 г. он в салонах дворца Субиз совместно с шевалье Сен-Жоржем основал «Концерты любителей» для исполнения симфонической музыки; далее в 1773 г. он взял на себя вместе с Гавинье и Ледюком руководство духовными концертами, которые регулярно давались во время поста. Для них Госсек написал две оратории «Рождество», «Ковчег завета» и «O salutaris» на три голоса без аккомпанемента. Последнее сочинение вскоре получило большую известность; музыка его с другими словами часто распевалась в эпоху революции, прославляя свободу. Госсек был также талантливым учителем, горячо преданным своему искусству, организатором музыкального обучения.

Как музыканты, так и чиновники при Королевской опере давно уже ощущали потребность в создании школы пения. В 1783 г. было решено создать такую школу, но никто из достаточно подготовленных для этой работы музыкантов не решился взяться за неё. Пиччини, знаменитый соперник Глюка, Довернь, суперинтендант королевской музыки не отважились на это. Энергия и самоотверженность Госсека положила конец этому неопределённому положению. 3 января 1784 г. постановлением Государственного совета была организована Королевская школа пения. Школа открылась первого апреля. Во главе её стоял Госсек. Он привлёк в эту школу лучших учителей. Активность Госсека заразила всех, и скоро обнаружились блестящие результаты. Двадцать лет спустя, когда республика занялась улучшением постановки дела художественного образования, начатого при королевской власти, она нашла в Госсеке необходимого сотрудника, обладавшего большим опытом, самоотверженность которого обнаружилась ещё ярче потому, что дело касалось обслуживания не только артистических интересов отдельных привилегированных лиц, а всей нации в целом. К 1789 г. Госсек своими произведениями и художественной активностью обессмертил своё имя и заслужил восхищённое признание музыкантов. Он показал дорогу последователям, давая первые образцы симфоний, организуя концертную деятельность, расширяя оркестр введением кларнетов, валторн, тромбонов, изобретая особые эффекты; он ввёл напр. Невидимый хор в оратории «Рождество», помещённый под куполом (что было применено потом в «Парсифале» Рихарда Вагнера); он использовал особый оркестр из труб, валторн, тромбонов, кларнетов и фаготов, на приподнятой площадке для Tuba mirum в Реквиеме, оркестр, диалогирующий с основным оркестром, занимающим обычное место. Пример этот вдохновил затем Лесюера и Берлиоза. Симфонии Госсека были забыты после Гайдна, его оперы – после успеха глюковских опер, его реквием – после реквиема Моцарта; все его замыслы должны были склониться перед появившимися удачными подражаниями ему. Но за Госсеком осталась слава, которая никем не оспаривалась – слава самого большого французского музыканта революции.

Когда вспыхнула революция, ему было 55 лет, и у него уже было большое имя. Несмотря на это, он был самым горячим среди молодых музыкантов, разделявших его энтузиазм, самым активным из тех, которых воспламенило его усердие. Он стал композитором первых празднеств 1790 г., в 1791 г. к нему присоединились Катель, Плейель, Руже-де-Лиль, в 1793 г. – Мегюль, в 1794 г. – Керубини, Далейрак, Девьенн, Лесюер, в 1795 г. – Бертон и Гаво. Он участвовал и в последних празднествах в 1799 г. Он принимал ближайшее участие в создании консерватории в 1795 г. и сотрудничал в составлении всех учебников. В течение десяти лет он был убеждённым пропагандистом того художественного принципа, который стремится к народности искусства. И в истории имя Госсека останется вместе с именами Давида и Ж. М. Шенье, как славного представителя искусства, рождённого революцией, как представителя движения одновременно социального, философского, художественного, которое организовало празднества первой республики.

Особенно полезно ознакомиться с первыми проявлениями этого движения, начиная с 1789 г., т. е. со дня взятия Бастилии, до 1792 г., дня первого праздника свободы.

Первые празднества революции праздновались не на улице, а в церквах и сопровождались культовой музыкой. На другой день после взятия Бастилии был отслужен благодарственный молебен в соборе Парижской богоматери. Братья Гонкур говорят об этом: «Господь бог в первые дни революции был популярен, как Людовик XVI». И они нашли в одном журнале того времени следующее любопытное место: «Может ли отец всего живущего быть аристократом? Не является ли радуга, венчающая его величественное чело, прекрасной патриотической лентой, как раз соответствующей национальным цветам?» Правда, при встрече Людовика XVI, прибывшего из Версаля в Париж 17 июля, на улицах пели приветственную песню из популярной комической оперы Гретри «Люсиль»: «Где можно лучше себя чувствовать, чем в лоне своей семьи». Но в ночь на 4 августа, когда дворянство и духовенство отказалось от своих территориальных и личных привилегий, народное движение, которым был охвачен Париж, нашло своё выражение в мессе «за упокой граждан, погибших за общее дело».

В этот день только звуки барабана были музыкой, оглашавшей улицу. Энтузиазм лишь мало-помалу находил своё отражение в искусстве. Народ призывался в церковь для того, чтобы почтить память граждан, погибших при взятии Бастилии. Туда же его приглашали четыре дня спустя, в воскресенье 9 августа, чтобы приветствовать граждан-солдат национальной гвардии в день, когда, обновляя свои мундиры, батальоны её собрались в различных районах для освящения знамён.

На следующий день Париж всё ещё праздновал. Женщины с рынка Сен-Мартен собрались у дома настоятеля церкви с тем, чтобы оттуда во главе с отрядом национальной гвардии, барабанщиками и музыкой отправиться в церковь св. Женевьевы. Прибыв в церковь, женщины присутствовали на торжественной мессе с музыкой, так же как и на благодарственном молебне в честь победоносной революции».

Потом, в следующем месяце мужчины также захотели найти выражение своему энтузиазму, и 14 сентября по направлению к церкви «покровительницы Парижа» двинулась новая процессия.

Из отчёта об этой манифестации, отчёта, извлечённого из «Хроники Парижа» видно, что народ уже стал ощущать потребность выразить свой восторг по поводу завоевания свободы в празднестве, которое происходило бы за пределами церковной ограды, не вмещавшей масс.

Процессия из предместья Сент-Антуан потянулась в церковь св. Женевьевы. «Множество женщин, одетых в белое, шли в два ряда; их благочестивый вид, порядок, в котором они шествовали, оружие, украшенное цветами, мелькавшее среди безоружной толпы женщин, тысяча двести мужчин из буржуазной милиции, в полной форме, бой барабана, звуки инструментов, даже самый выбор пьесы, деревянное изображение чудовищной крепости на плечах храбрых гвардейцев французов, взявших её, скопление народа, гром аплодисментов, нёсшийся с улиц, окна, сплошь усеянные зрителями, - всё делало увлекательным этот патриотический праздник; наиболее торжественный вид празднество приняло на улице Сент-Антуан, где ему было удобнее всего развернуться.

Словом, он дал идею того, чем должно впоследствии стать празднество в честь утверждения конституции, годовщина которого станет нашим первым национальным праздником».

Но час ещё не настал, и 27 сентября братание народа происходило снова по случаю религиозной церемонии. В соборе Парижской богоматери с необыкновенной пышностью торжественно освящались знамёна 60 батальонов из 60 округов, и аббат Фоше, ставший «постоянным проповедником парижского народа», прославлял свободу после проповеди, в которой он назвал Иисуса Христа божественным согражданином человеческого рода.

Тем временем происходила организация музыки. Капитан Бернар Сарретт с музыкантами и учениками из запасных частей национальной гвардии, уже получающими жалованье, но со своими инструментами, создал музыку национальной гвардии; Госсек писал для неё марши; радостные звуки придавали праздничность улицам Парижа.

До сих пор народ пел только под звуки органа, отныне он получил возможность петь на улицах под звуки военной музыки.

Художественное движение только начинает обрисовываться, когда назначено было первым национальным собранием первое революционное празднество на открытом воздухе – праздник Федерации. Музыка на нём ещё не занимала того места, которое она будет занимать в последующих празднествах, но в этот день был дан толчок, и равнодушие, с которым было встречено исполнение «Te deum» Госсека, перенесённое из собора Парижской богоматери на необъятное Марсово поле, показало всю необходимость создать новые произведения, отказаться от звуковых построений церковного типа, и, как выразился один из слушателей, «не оглушать народ латинскими гимнами, не способными ни трогать сердца, ни взволновать воображение».

Бернар Сарретт опередил композиторов. Вместе с музыкантами национальной гвардии он поддерживал энтузиазм народа не только в дни празднеств, но и в предшествовавшие им недели, когда Марсово поле оглашалось буйным весельем граждан, предоставленных самим себе.

Музыканты ещё не подошли к народу, и народ сам создал песню, в которой излил свой энтузиазм; на популярные слова, наивно выражавшие его веру: «Ça ira ça ira», он приспособил арию известного контрданса «Le carillon national» (Национальный колокольный звон), под звуки которого так много танцевали у Марии-Антуанетты. «Ça ira» - стала национальной песней. Эта песня звучала по всей Франции в то время, когда освобождающиеся провинции присоединялись к Парижу. Песня «Ça ira» подготовила «Марсельезу» и тем заслужила то, что Мишле посвятил ей бессмертную страницу в своей «Истории революции».

Необычным порывом энтузиазма были сметены колебания Национального собрания, уничтожены препятствия, выдвинутые реакционерами, и было узаконено празднование для Федерации 14 июля 1790 г. на Марсовом поле. К страстному желанию парижан ознаменовать взятие Бастилии присоединилось и желание жителей департамента, которые освобождены были от старых провинциальных застав, отделявших их от Парижа, и стремились отпраздновать единство отечества. С конца 1789 г. в Валансе, Монтелимаре, Бретани и Юре граждане объединялись для того, чтобы отречься от провинциальной обособленности и выразить радость по поводу уничтожения местных малых отечеств и утверждения нации, подчинённой единому закону. Энтузиазм постепенно охватил всю страну, и, с наступлением первых хороших дней 1790 г., парижане знали, что к их празднествам на Марсовом поле в честь свободной Франции присоединятся представители всех департаментов для празднования братства французов. И все препятствия, воздвигавшиеся на пути этого могучего движения, были бессильны помешать тому, чтобы день освобождения стал юбилейным днём для всего народа.

Чинились препятствия к устройству празднества на Марсовом поле, но народ в несколько дней перевернул всю площадь, превратив её в огромный амфитеатр со скамейками, посреди которого возвышался алтарь отечества. К нему вели четыре лестницы, каждая из которых заканчивалась площадкой, украшенной античными курильницами. Рядом с военной школой была воздвигнута высокая трибуна, задрапированная в синий и белый цвета, а со стороны, обращённой к Сене, возвышалась гигантская триумфальная арка.

Для этой первой манифестации вне церкви не могли ничего придумать взамен религиозной пышности, и церемонии гражданской присяги опять-таки предшествовала месса. Пять месяцев тому назад, 14 февраля 1790 г., такая же церемония происходила в соборе Парижской богоматери, где члены Национального собрания клялись в верности нации, закону и королю. Журналы отметили натянутость этого празднества; но 14 июля на Марсовом поле энтузиазм народа создал грандиозный праздник.

Величайший энтузиазм праздника Федерации запечатлён в «Песне 14 июля» Госсека, написанной на текст Шенье. Но «Песнь 14 июля» не прозвучала ни на Марсовом поле, где исполнялся «Te deum» Госсека, ни на предшествовавших и последовавших празднествах, когда слышался увлекательный напев «Ça ira». На этом первом празднестве, происходившем за пределами церкви, но связанном с нею религиозной торжественностью, выразившейся в исполнении мессы у алтаря отечества, воздвигнутом на Марсовом поле, не было места искусству, рождённому энтузиазмом народа. Тем не менее произведение Госсека связано с 14 июля 1790 г.; журналы, вышедшие в начале месяца, цитируют наиболее характерные стихи этой поэмы, и проникновенная искренность музыки указывает на то, что она была вдохновлена подъёмом и верой в свободу. Произведение Госсека напоминает нам, какими чувствами были проникнуты наши предки, когда годовщина завоевания свободы объединила их в единой надежде на братство; оно было бы и сегодня национальной песней французов, не появись «Марсельеза», со славой занявшая место военной песни победоносной Франции, вытеснив мирную песню Франции освобождённой.

Меньше чем через два месяца после праздника Федерации трагическая новость взволновала Париж. Несколько сот солдат гарнизона г. Нанси, принадлежавшего к полку Мэтр-де-Кан, к королевскому полку и к швейцарскому полку Chateauvieux, было убито 31 августа войском национальной гвардии департамента Мерт и соседних департаментов, под командой генерала Буйе.

Раздражение парижан было угрожающим. Национальное собрание решило почтить память граждан, погибших при Нанси, траурной церемонией на Марсовом поле 20 сентября 1790 г. Париж собрался на этом поле, где в присутствии национальной гвардии и депутации от полков Нанси, у алтаря отечества, который окружали 60 священников в траурных облачениях, состоялась искупительная церемония, посвящённая памяти «жертв любви к отечеству и жертв закона». В отчёте «Хроники Парижа» по этому поводу обнаруживается новое настроение – забота о том, чтобы слить музыку с праздниками, путём специально написанных для них сочинений.

«Траурный праздник на поле Федерации был величественным. Алтарь отечества был задрапирован чёрным и белым. Он был окружён кипарисами и четырьмя курильницами, в которых клубился густой дым. На алтаре возвышалась крепость. Галерея была задрапирована так же, как и алтарь. Шесть отрядов вошло одновременно через главные проходы, с опущенным оружием, в образцовом порядке; они несли значки римского образца, украшенные кипарисами. Была исполнена увертюра из «Демофона» и несколько маршей. Были бы желательны музыкальные пьесы, более подходящие к случаю…»

Согласно свидетельству современника, никакой специальной музыки не было написано к этому траурному дню. Указываются только некоторые марши, да увертюра к опере Фогеля «Демофон», поставленной в 1789 г.; о ней другое свидетельство того времени говорит, что она была исполнена на Марсовом поле 20 сентября «тысячью двумястами духовых инструментов». Однако на портрете Госсека, висящем в библиотеке консерватории, изображены на пюпитре, на который облокотился композитор, ноты, носящие название «Погребальный марш для оказания траурных почестей на поле Федерации 20 сент. 1790 г. останкам граждан, погибших в деле при Нанси». Но то громадное впечатление, которое произвёл на всех несколько месяцев спустя, на похоронах Мирабо, траурный марш Госсека, делает маловероятным возможность его исполнения 20 сентября 1790 г., иначе современник не отметил бы желательности музыки, «более подходящей к случаю».

Это замечание показывает, что не только среди художников, как Сарретт и Госсек, уже устремившихся к новому музыкальному искусству, утверждался взгляд на руководящую роль музыки в революционных празднествах; и что два месяца спустя после праздника Федерации, на котором музыке совсем не было уделено места, обратили внимание на ту роль, которую она играла в траурной церемонии в честь солдат, павших при Нанси, и стали призывать музыкантов писать для будущих празднеств.

Исполнение на торжественном погребении Мирабо траурного марша Госсека, в котором композитор применил там-там, произвело на современников глубокое впечатление. «Les révolutions de Paris» писали: «…Впереди священников шёл отряд музыкантов, исполнявший на различных незнакомых инструментах, только недавно привившихся во Франции, подлинно траурный и религиозный марш. Звуки, следовавшие один за другим, терзали сердце, переворачивали душу…» «Le Moniteur» говорил, что «мрачная дробь барабана и раздирающие звуки траурных инструментов преисполняли души религиозным ужасом». Много времени спустя госпожа де-Жанлис вспоминала те чувства, которые вызвал тот марш. «…Я не знаю другого концертного музыкального произведения, где были бы полные паузы у всех инструментов, но в религиозной и траурной музыке, самой прекрасной по сравнению с другими, поразительное впечатления производят паузы в один или два такта… Эта музыка была прекрасна; паузы вызывали дрожь…»

Так глубоко было впечатление, произведённое траурным маршем Госсека, скорбные звуки которого сопровождали ночное шествие, что с этих пор место музыки во всех революционных празднествах было окончательно признано, и, это сказалось не только в применении оркестра из медных и деревянных духовых инструментов, необходимость введения которых предчувствовал Сарретт, но и в появлении специальных сочинений, написанных к торжественным случаям.

Подошёл памятный день взятия Бастилии, ставший с 14 июля 1790 г. годовщиной Федерации.

Собрание на Марсовом поле в этот день не проявляло одушевления. Нужны были церемонии, менее подготовленные, более «соответствующие духу времени», чем месса, отслуженная перед алтарём Отечества епископом Парижа. Кроме того, арест короля на пути за границу и колебания Национального собрания делали это время тревожным; поэтому это точное повторение церемонии, сопровождавшее присягу в верности нации, где даже религиозный момент был ослаблен, - было настолько мало торжественным для празднования второй годовщины освобождения отечества и первой годовщины объединения граждан, что народ, вспоминая свой триумф по поводу взятия Бастилии и свой энтузиазм в день Федерации, ещё больше чувствовал разочарование в своих гражданских надеждах.

На следующий день, 15 июля, беспокойство о будущем охватило всех. В этот день у алтаря отечества десять тысяч граждан подписали петицию к Национальному собранию, которое обсуждало тогда вопрос о неприкосновенности личности короля. Национальное собрание надеялось успокоить народ опубликованием декрета, обвиняющего генерала Буйе в подготовке бегства короля, и декрета, ставящего Людовика XVI вне всякого обвинения.

Правительство пыталось успокоить народ, но этот опрометчивый декрет внёс ещё больше сумятицы. 17 июля на Марсовом поле собрались все патриотические общества, и более сорока тысяч человек перед алтарём отечества готовились подписать новую петицию, требующую у Национального собрания пересмотра декрета, с слишком большой поспешностью оправдавшего короля.

Внезапное появление десяти тысяч вооружённых национальных гвардейцев, сопровождаемых отрядом кавалерии, резко оборвало танцы и пение, которыми собравшиеся нетерпеливо коротали время, ожидая возможности поставить свою подпись. При появлении этой силы, бросавшей вызов свободе мнения, произошло смятение; оскорбления были брошены в лицо национальным гвардейцам, те ответили выстрелами. Много людей, устремившихся к алтарю отечества, было убито.

Надежды реакции, порождённые мрачным днём 14 июля 1791 г., скоро заглохли.

А. Радиге 

Фото - Галины Бусаровой