Моя добрая воля услужить незнающим чужестранных языков


Восемнадцатый век был в России временем усиленной переводческой деятельности. В эту эпоху за несколько десятилетий русское переводческое искусство прошло трудную, но универсальную школу мастерства, что сыграло важную роль для выработки нового книжного языка и создания светской литературы по западноевропейским образцам. В начале века переводы составляли у нас основу книжной продукции: на новом гражданском алфавите печатались прежде всего переводные сочинения, отвечавшие запросам и практической направленности петровских реформ. Благодаря обилию выпускавшихся у нас в это время переводов сочинений научно-популярного и технического характера языковые средства русских переводчиков оснастились огромным количеством иностранных слов и наспех созданными новыми терминами, более или менее удачно калькированными с западноевропейских образцов. Обилие варваризмов, увлечение иностранными конструкциями фраз создавало иллюзию переводных даже для таких сочинений, которые были вполне самостоятельными произведениями русских авторов. И ещё одна характерная примета времени: все переводы были прозаическими и делались они также только с прозаических оригиналов. Стихотворные переводы, сопряжённые с особыми трудностями, появились значительно позже.

Лишь с середины 30-х годов в русской книжности намечается перелом. Переводы сочинений научно-популярного характера начинают уступать место переводам произведений художественной литературы, а среди последних постепенно выделяются переводы стихотворные, и качество их с утверждением новой системы русского стихосложения непрерывно улучшается. В итоге к концу XVIII века в русской литературе образуется уже большой фонд стихотворных переводов, включающий в себя свыше тысячи произведений, больших и малых, принадлежавших многим русским поэтам – от Кантемира и Тредиаковского до Державина и Карамзина.

Антиох Кантемир (1708-1744), в течение шести месяцев живший в Лондоне в качестве дипломатического представителя России при английском дворе, не был знатоком английского языка и знал его приблизительно, по служебной необходимости (впрочем, международным дипломатическим языком в то время считали французский), но литературой Британии он интересовался бесспорно. Об этом свидетельствует прежде всего каталог его библиотеки, в котором названо много английских авторов, в том числе Джон Локк (1632-1704), английские моралисты, сочинения Джонатана Свифта (1667-1745) в разных изданиях, которые он выписывал себе и в Париж, после отъезда из Лондона. В примечаниях к своей VI сатире (1738) морально-философского содержания Кантемир приводит цитату из «Опыта о человеке» (1734), взятую из сочинения «славного английского стихотворца Попа» (1688-1744). Ещё интереснее следы непосредственного воздействия английского поэта, обнаруженные в одной из четырёх так называемых «од» Кантемира (1735). В примечании к этому небольшому поэтическому циклу Кантемир поясняет, что под словом «оды» он имеет в виду «песни», то есть не стихотворения торжественного характера, которые именовались «одами» в русской поэзии в последующие десятилетия. Все четыре оды Кантемира, по наблюдению Л. Пумпянского, «написаны итальянским эндекасиллабом, так что сплошные женские окончания в этой метрической атмосфере теряют свой польский характер и строфа кажется копией итальянской». Последующие исследования обнаружили, что связь этих од с итальянской поэзией прослеживается ещё далее: в первой же оде замечены отчётливые заимствования из седьмой песни «Потерянного рая» (1667) Мильтона в итальянском переводе Паоло Ролли, напечатанном в Лондоне в 1735 году, как раз в то время, когда Кантемир был особенно близок к лондонскому итальянскому кружку («клубу») и к самому поэту и переводчику Паоло Ролли.

Приведённый пример демонстрирует ситуацию, в которой находились в то время в России поэтические переводы с английского. Они ещё нуждались в посредниках; переводчики английского стихотворного текста русскими стихами у нас в то время ещё отсутствовали, и это обстоятельство предопределило многие особенности усвоения английской поэзии в последующей литературной истории России.

В. Тредиаковский (1703-1768), вероятно, имел представление об английском языке и литературе, но в своей переводческой практике – даже в тех случаях, когда речь шла об Англии и её писателях, - обращался к текстам на латинском или французском языках. Однако ему было известно, что «способ сложения стихов весьма есть различен по различию языков» («Новый и краткий способ к сложению российских стихов», 1735). Это положение Тредиаковский подкрепляет ссылками на стихосложение эпопей древнего и нового мира: «…Правила поэмы эпическия, не больше служат греческому языку в Гомеровой Илиаде, и латинскому в Виргилиевой Энеиде, как францусскому в Волтеровой Ганриаде, италиянскому в избавленном Иеросалиме у Тасса, и аглинскому в Милтоновой поэме о потерянии рая». В более поздней статье – «Письме, в котором содержится рассуждение о стихотворении…» (1752) – Тредиаковский осуждает своего вечного антагониста А. Сумарокова (1717-1777) за его трагедию «Гамлет». «Гамлет, - пишет Тредиаковский, - как очевидные сказывают свидетели, переведён был прозою с англинския Шекеспировы, а с прозы уже сделал её почтенный автор нашими стихами».

В своей нашумевшей «Эпистоле о стихотворстве» (1748) Тредиаковский, называя много имён образцовых западноевропейских писателей (есть среди них и англичане «Мильтон и Шекеспир, хотя непросвещённый», а также «остроумный поп»), заключает свой перечень советом: «Последуем таким писателям великим».

Однако творения Мильтона у нас переводили в течение всего XVIII века не с подлинников, а с переводов – французских и немецких. Поэтические произведения Александра Попа имели ту же участь. В 1749 году второстепенный русский писатель и переводчик И. Шишкин перевёл «шутливую» поэму Попа «Похищение локона» (1714); перевод был сделан прозой по французскому стихотворному переводу (1742) и остался неопубликованным.

Однако он дошёл до нас в рукописи, которая открывается забавным предисловием «К читателю»: «Господин Поп, - пишет здесь переводчик, - знаменитый стихотворец английский, всем любителям чтения знаком довольно. Поема (сия?) его творения переведены мною в угодность одному моему благотворителю. Хотя переводы мои ни мало почти оригиналу нельзя уподобить, а если господин Поп прочтёт по-русски свою поему, то един устав вечности удержит его от того – по-английски, сойти сюда, со мной подраться, однако я твёрдо уповаю, что моя добрая воля услужить незнающим чужестранных языков, а притом замыслы творца и шутки произведут и мне в читателях снисхождение».

Известно также, что ученик Ломоносова Н. Поповский (1730-1760) по совету своего учителя перевёл философскую поэму А. Попа «Опыт о человеке», написанную автором «героическими двустишиями», но свой перевод он сделал русской прозой с французского перевода и напечатал его только после долгих мытарств проведения этого труда через все цензурные инстанции – светские и церковные.

Однако ко второй половине XVIII века, примерно к 60-м годам, в России количество людей, знающих английский язык, очень возросло. Существенно, что его изучали и им пользовались уже многие русские литераторы. В первую очередь, это были люди, ездившие в Англию или жившие в ней. Таков был, например, поэт Василий Петров (1736-1799), проживший в Англии около двух лет. Состоя переводчиком и библиотекарем при кабинете Екатерины II, Петров по своей настоятельной просьбе был отправлен в Англию, откуда вернулся в 1774 году. В Англии он жил вместе с Г. Силовым, отправленным туда для изучения математики. В своём первом послании к Силову Петров характеризует его в стихах, которые всецело могли быть отнесены к нему самому: 

Счастливое дитя незнатного отца,

Что нрава тихостью влечёт к себе сердца,

Что ром, играл, гулял и с Сарских гор катался,

И Темзы на брегах вдруг с Музами спознался…

Находясь в Англии, оба приятеля основательно изучали английский язык и литературу; одно из пожеланий Петрова Силову было выражено в стихах, в которых поэт просил услышать его «меж сладких твоего глаголов Аддисона, меж истин грозного добро́тою Катона» (то есть трагедии Аддисона «Катон» (1713), которую он особо ценил):

Терпи и достигай терпеньем совершенства.

Да щедрыя в тебе природы огнь горит,

Да росску грудь умов британских луч зарит.

Сам Петров прилежно изучал Мильтона (он перевёл три песни «Потерянного рая», но вновь прозой!) и Попа (посланиям которого он подражал в своей эпистоле «К… из Лондона»). Однако едва ли эти стихи известны были его английским собратьям по перу, как на это в своё время надеялись его русские друзья: в бумагах Михаила Никитича Муравьёва (1757-1807), видного общественного деятеля, литератора и поэта последних десятилетий XVIII века, хранилось ненапечатанное стихотворное послание его к В. Петрову (1778) под характерным заглавием «Успех бритской музы». В нём идёт речь о воздействии английской поэзии на творчество Петрова, не так давно вернувшегося из Англии; при этом Муравьёв допускает, что если бы Петров жил дольше на берегах Тамизы (то есть Темзы), то он и там прославился бы своими стихами, поскольку он был усердным «чтителем» выдающихся английских поэтов. Попутно Муравьёв даёт характеристики ряда видных поэтов Великобритании, творения которых сам Муравьёв, безусловно, знал не понаслышке; в стихотворении отчётливо чувствуется тенденция автора связать в своих прославлениях питомцев британских и русских муз.

Приводим начало этого длинного послания.

Успех британской музы. К В. П. Петрову.

О ты, чей гордый дух и мужественный слог,

Подобно Дрейдену, Вергилья выражают,

Прими стихи сии почтения в залог,

Которое в меня дары твои внушают,

Сии разительны черты,

Чем бы прославился и на Таизе ты.

Тамизы любят брег аттические музы

И сладость льют свою в британские слова.

Слепец, другой Гомер, свергает смертны узы

Мильтон, чтоб созерцать сиянье божества

И матерь смертных рода

Облечь твоей красой, всесильная природа!

После Дрейдена (1631-1700) и Мильтона в послании идут поэтические характеристики Шекспира, Попа и Джеймса Томсона (1700-1748) (аллюзии на вторую часть его поэмы «Времена года», 1730). Мы не знаем, было ли это послание отправлено адресату; тем не менее можно предположить, что если Петров получил его, то он едва ли мог бы оказать автору то «снисхождение», на которое надеялся поэт: на английскую поэзию Петров и Муравьёв, несомненно, смотрели уже разными глазами: издатель громоподобных од, поклонник Дрейдена, Петров по своим воззрениям был убеждённый классик, даже дидактико-философские поэмы Попа, «поэта-мудреца, который природу испытует», едва ли могли увлечь его своим содержанием. Восторженная характеристика Шекспира, этого, по словам Муравьёва, «исполина» и «владыки бритских сцен», едва ли могла быть Петрову по нутру, несмотря на оговорки, что он «неправильно велик, то есть, не придерживался правил классической трагедии. Равным образом, Петрову должна была быть чужда поэма Дж. Томсона «Времена года», возвещавшая утверждение в Англии сентименталистской и предромантической поэзии, к которой чувствовал крепнущее влечение М. Муравьёв.

Что же касается содружества британских и русских муз, то о нём, как о явлении предвидимом и желанном, как раз в указанное время, вспоминали не раз. Через три года после «Успеха бритских муз» другой русский поэт, Алексей Колмаков, переводивший Свифта и Стерна с английских подлинников, напечатал следующие стихи:

Уже художества и кроткие науки

Через моря свои к вам простирают руки

Я Музой вдохновен глашу сии слова:

Что видит Албион, увидит то Нева.

М. Алексеев 

На фотографии представлен портрет Джонатана Свифта кисти Ч. Джервеса