Елизавеф с конечной «фитой» и другие русские переводы


Первый дошедший до нас русский перевод английского печатного текста 1616 года был сделан в Москве в 1692 году: это был перевод землемерной книги, и предназначался он для сугубо практической деятельности. Однако рукопись стоит одиноко в общем перечне русских переводов с иностранных языков, выполненных у нас в первой половине XVII века, да и о переводчике её удалось собрать самые скудные сведения. Позднее, ко второй половине XVII столетия, у нас появилось уже довольно много русских переводов английских сочинений, - в том числе географического и исторического содержания, - но и они были предприняты с узкопрактической целью: оказывать посильную помощь торгового и дипломатического характера в деловых сношениях с жившими в Москве или наезжавшими туда «ангилейскими немцами». Большинство этих переводов делалось официальными толмачами московского «Посольского приказа», и большею частью не с английского, а с других языков: латинского, польского или даже шведского.

Английское художественное слово, в частности поэтическое, стало известно и любимо в России лишь столетием позже, только после того, как круто изменились эстетические взгляды русских книжников на поэтическую речь и вслед за петровскими культурными реформами была перестроена вся система русского стихотворства. Причины позднего знакомства в русском государстве с английской поэзией следует искать не только в долголетнем отсутствии живого, непосредственного общения между англичанами – ценителями отечественной поэзии, бывавшими в Москве или постоянно жившими здесь, - и современными им русскими стихослагателями, не только в недостаточном знании английского языка в России того времени и различиях в образованности и культурном облике русских и англичан, основная причина отчуждённости их друг от друга заключалась в противоположности их эстетических позиций. Английская поэзия была много старше русской, имела другие истоки и традиции, прошла многовековой путь развития и на рубеже XVI-XVII веков достигла своего расцвета. И хотя своеобразная русская поэтическая культура – как мы знаем сейчас – в XVII веке достигла уже довольно высокого уровня и пользовалась широким распространением, но различия двух поэтических культур, русской и английской, были так существенны и столь разительны, что для взаимопроникновения обеих поэтических систем и даже для простейшего ознакомления их друг с другом требовалось продолжительное время.

Тем не менее, предпосылки возникновения у нас в будущем интереса к английскому поэтическому слову всё чаще и отчётливее появлялись с конца XVII века, одновременно с непрерывно ширившимся и углублявшимся процессом европеизации и обновления всей русской культуры в целом. В ХХ столетии, например, английский язык стал более распространённым в Москве и северных областях русского государства, где сосредоточивалась англо-русская торговля и где он уже не являлся, как прежде, непосредственной преградой для русских людей, ощутивших живейшее любопытство к особенностям английской государственной и частной жизни; в то же время и знание русского языка стало более частым среди англичан, которые приступили к ознакомлению с письменными памятниками русской мысли. Множились англо-русские словари. В середине XVII столетия своеобразные рукописные доморощенные руководства для изучения английского языка, азбуки и разговорники составлялись у нас даже для посадских людей.

Давно уже было обращено внимание на любопытный манускрипт, долго хранившийся в одной из библиотек Вены. Это была объёмистая рукопись, составленная в Москве или в северной России в XVII веке несколькими лицами, - немецко-русский словарь. На первых листах рукописи помещены изречения, поговорки и назидательные стихотворные отрывки, написанные на нескольких языках; здесь, кроме записей на немецком и голландском языках, встречаются также стихотворные фрагменты, написанные по-английски, сопровождаемые ритмизованными русскими переводами с конечными рифмами в каждой паре строк. Сделано всё это ещё очень неискусно; все разноязычные примеры даны здесь с самой произвольной, почти фантастической орфографией, но всё же это, может быть, один из первых опытов передачи английского стихотворного текста на русском языке, по возможности приближенный переводчиком к оригиналу.

В стихотворных произведениях русских поэтов-силлабиков можно найти следы знакомства с сюжетами, заимствованными из всеобщей истории; московские книжники знали легенды о Мерлине и короле Артуре. Оставшийся в рукописи «Вертоград многоцветный» (1678-1679) Симеона Полоцкого (1629-1680), огромный сборник назидательных виршей, своего рода стихотворная энциклопедия русского начетчика, «сподобившегося, - по его словам, - иностранных идиомат пребогатоцветного вертограда зрети», имеет много общего со средневековыми латинскими сборниками, возрождёнными в Западной Европе в XVII веке; в виршевую форму Симеон Полоцкий облек ряд новеллистических «прикладов», в частности из шотландской и английской старины; таковы, например, повествование об убийстве шотландского короля Кенефа его женой Фенеллой или анекдот о Кануте Британском. Источники у Симеона Полоцкого были, разумеется, не английские, а латинские или польские, но в отдельных случаях того же времени они могли быть и английскими или восходящими к таковым: можно указать здесь для примера на известную стихотворную «Подпись к портрету царевны Софьи» (1687) Сильвестра Медведева (1641-1691), в которой он, прославляя царевну, ставит её в ряд со знаменитейшими правительницами древнего и нового мира; среди них названа и «Елизавеф Британска, скипетр держаща». Книга, из которой Сильвестр Медведев выписал имя Елизаветы Тюдор, была, по-видимому, иностранная; в противном случае он не написал бы Елизавеф с конечной «фитой», очевидно, для более точной передачи английского буквосочетания «ти ейч» (th).

На исходе XVII века английские печатные книги стали появляться в государственных и частных библиотеках Москвы. Постепенно они пополняли собрания иноязычных книг посольского приказа, печатного двора, попадали в дома московских бояр, вхожих в царские дворцы, и даже приказных чиновников. Особенно много английских книг сосредоточивалось в московской иноземной слободе, у проживавших здесь англичан и шотландцев, среди которых было немало весьма образованных людей, видных военных или врачей. Известный сподвижник молодого царя Петра, пользовавшийся его особым доверием, генерал Патрик Гордон, шотландец, приехавший в Москву ещё при царе Алексее Михайловиче, живший в России несколько десятилетий и умерший в Москве (1699), был большим любителем книг, театралом и собирателем предметов искусства. Он имел порядочную библиотеку английских книг и постоянно увеличивал её выпиской из Лондона старых и новых изданий через посредство приезжавших в Москву английских купцов. Письма, писанные Гордоном из России, опубликованные вместе с его дневником, содержат весьма интересные данные о его приобретениях. Так, в письме из Москвы в Лондон от 12 декабря 1691 года Гордон просил прислать на его имя довольно много книг старых и новых для себя и для своих соотечественников, живших в русской столице. Перечень этот очень интересен. Здесь значится знаменитый пасторальный роман «Аркадия» Филипа Сидни (1554-1589), одного из тончайших английских лириков елизаветинской поры (вероятно, в новом издании XVII века, где этот прозаический роман напечатан с вкраплёнными в его текст стихотворными эклогами), и романы Джона Форда (1586-1640); из новых изданий Гордон просил ему прислать нашумевшую в эпоху реставрации стихотворную сатиру Сэмюэла Батлера (1612-1680) «Гудибрас» в жанре ироикомической поэмы, высмеивающую пуритан, а также стихотворения страстного поэта-роялиста Джона Кливленда (1613-1658), политические инвективы которого в ту пору ещё сохраняли для католиков и приверженцев пресвитерианства злободневный интерес.

Своё хорошее знакомство с английской поэзией засвидетельствовал и другой живший в Москве англичанин – врач царя Алексея – Сэмюэл Коллинз в своей книжке о России, изданной в Лондоне в 1671 году.

Конечно, приведённые выше разрозненные факты ещё не складываются ы цельную картину. Это всего лишь более или менее случайные предпосылки наметившегося столетием позже англо-русского литературного сближения. Однако обращают на себя внимание неуклонность и относительная быстрота совершавшегося процесса.

Посольские сношения между Англией и русским государством почти не прерывались в течение всего XVII века, несмотря на порою неблагоприятно складывавшиеся для них внутренние или международные ситуации. Но впечатления русских посольств, ездивших в Англию, или английских, попадавших в Москву, резко отличались в начале и в конце этого века. Посольство в Англии Григория Микулина в 1600-1603 годах, как известно, позволило новейшим исследователям установить точную дату представления комедии Шекспира «Двенадцатая ночь» при дворе королевы Елизаветы, но члены русского посольства отказались, ссылаясь на постные дни, присутствовать на этом спектакле, несмотря на приглашение королевы.

Иную картину наблюдаем мы в конце этого столетия: тот же Патрик Гордон, в 1686 году приехавший на несколько месяцев из Москвы, видел в Лондоне представление комедии Джорджа Виллерса герцога Бэкингема (1628-1687) «Репетиция» (1671), в которой осмеивались английские исторические драмы, и был на придворном спектакле, где, согласно его дневнику, «в присутствии короля, королевы и всего двора в Уайтхолле представлена была трагедия «Гамлет, принц Датский». Знаменательно, однако, что уже несколькими годами ранее русский посол в Англии в 1681-1682 годах П. И. Потёмкин смотрел в Лондоне с немалым любопытством специально показанный в его честь спектакль – «Бурю» Шекспира. Можно сослаться и на ряд других фактов, подтверждающих, с какой, в сущности, лёгкостью и быстротой былая длительная отчуждённость двух культур – английской и русской – на рубеже XVII-XVIII веков сменилась пробуждением взаимной заинтересованности. С конца XVII века представители обеих культур уверенно шли навстречу друг другу: это же можно сказать и относительно поэзии обеих стран.

С самого начала установления постоянных дипломатических сношений между Англией и русским государством в многолюдных посольствах, которые английские власти отправляли в Москву, всегда встречалось немало людей, имевших самое непосредственное отношение к литературе, что объясняет, в частности, устойчивость и популярность «московитской» темы в английской поэзии и драматургии той поры.

В 1568 году вместе с посольством Томаса Рандольфа от королевы Елизаветы прибыл в Москву в качестве его секретаря английский поэт Джордж Тербервиль (1540-1610). Он был известен в Лондоне своими сонетами, переводами из Овидия и подражаниями итальянским поэтам эпохи Возрождения. Посольство оставалось в России долгое время, но было неудачным – испытало в Москве Ивана Грозного много всяческих бед и огорчений. Посол преподнёс царю подарок королевы – «чрезвычайно большой серебряный кубок замечательной работы с награвированными на нём английскими стихами», но не добился ничего. Тербервиль разделил участь злополучного посольства и вынес наихудшие впечатления от русской столицы, о чём написал несколько стихотворных эпистол (1568), среди них своему другу – поэту Эдмунду Спенсеру (1552-1599). Хмуро взирая на жителей Москвы из окон посольской избы, Тербервиль ещё не подозревал, что настанет время, когда их потомки будут с интересом читать и переводить английские стихи.

Столетие спустя, в 1661 году, в Москву явился с посольством графа Карляйля от английского короля Карла II к царю Алексею Михайловичу другой видный поэт – Эндрю Марвелл (1621-1678). Это был близкий друг и соратник Джона Мильтона (1608-1674) на английском государственном поприще во время протектората Кромвеля. Посольство, секретарём которого он являлся, также было не из лёгких, но Марвелл, несмотря на ряд разочарований, испытанных им в России, не унывал. Вероятно, он, живя в Москве, кроме дипломатических бумаг, как всегда, писал лирические и сатирические стихи по-английски и по-латыни, веселился как мог, устраивая в предоставленном ему доме на Покровке любительские спектакли на английском языке. Известный поэт, побывавший во всех главных столицах Западной Европы, видавший Испанию, Италию, Францию, Голландию и знавший языки этих стран, Марвелл не почувствовал интереса к Московии – ни к жителям, ни к письменности или языку страны; москвичи, в свою очередь, знали его только как официальное лицо: он упоминается в деловых бумагах московских канцелярий как «посолский секлетарь (sic.) Андрей Марвель».

Прошло ещё полстолетия, и характер англо-русских сношений изменился. Пётр I в 1698 году отправился в Англию и провёл там более двух месяцев, в течение которых он успел многое повидать и войти во вкус английской жизни. Он жадно интересовался всем, что могло быть наследовано и в России, приглашал ехать с собою десятки людей всех специальностей. Несколько раз Пётр успел побывать в лондонском театре, завёл знакомство в сценических кругах и сумел оценить значение и общественную пользу театральных зрелищ. Тем интереснее для нас неожиданное свидетельство видного английского архитектора и драматурга того времени Джона Ванбру (1664-1726). В полемической брошюре, изданной им в Лондоне в ответ на обвинение в безнравственности и богохульствах, будто бы допущенных им в его ранней пьесе «Рецидив, или Добродетель в опасности» (1696), Ванбру в качестве оправдания объявил во всеуслышание, что в написании этой пьесы ему помогал один джентльмен, «который уехал вместе с царём, сделавшим его поэтом-лауреатом Московии». Это свидетельство заслуживает проверки, но не так неправдоподобно, каким может показаться на первый взгляд: в разношерстной толпе англичан, которых вёз с собою Пётр из Лондона, вполне мог находиться джентльмен, причастный к литературе и театру; напомним также, что вскоре после своего возвращения царь повелел особым указом 1702 года строить «комедийную хоромину» на Красной площади, «да в Немецкой слободе в дому генерала Лефорта в большой палате покамест та хоромина построится, сделать комедийной театрум и хоры».

После поездки в Англию царя Петра в русском книжном языке стали чаще попадаться английские слова административного языка, морская терминология; свою роль для распространения англицизмов в русском словаре сыграл усилившийся ввоз к нам английских товаров, требовавших постоянных наименований. Словом, в эту пору интерес к английскому языку предопределялся задачами деловыми, чисто практическими. Значение английского языка для изучения морского дела подчёркнуто было введением этого языка как обязательного учебного предмета в открытую в Москве навигационную школу и нередкими поездками молодых людей в Англию для обучения мореходству. В 40-е годы XVIII в. русские юноши, отправленные в Англию «для науки», присылали в петербургскую адмиралтейскую коллегию образцы своих переводов с английского, и переводы эти препровождались Академии наук с просьбой дать о них отзыв. Всё чаще отправлялись в Англию и представители других специальностей; ездили туда и жили там подолгу русские дипломаты; многие из них хорошо усваивали английский язык и знакомились с английской литературой того времени.

Европеизация русской культуры шла полным ходом, и в этом процессе всё отчётливее намечалось уже особое английское веяние.

М. Алексеев 

На фотографии представлен портрет "Сэмюэл Батлер" работы Питера Борсселера