Англоман. Часть 2


Другая особенность русской культуры того времени, существенная для качества поэтических переводов с английского, заключалась в том, что знакомство с «золотым веком» английской поэзии и предшествующей ему литературной традицией пришло в Россию значительно позже – лишь в XIX и ХХ веках; а до тех пор, за исключением Шекспира, у нас не знали ни Спенсера-эпика, ни выдающихся лириков елизаветинской поры, ни Чосера, ни балладной поэзии…

Долгое время одним из первых русских обзоров истории западноевропейских литератур считался трактат «О стихотворстве», напечатанный анонимно в майском номере журнала «Полезное увеселение» за 1762 год, выпускавшегося при Московском университете группой литераторов, близких к М. Хераскову (1733-1807). Автором трактата долгое время считали Г. Козицкого (1725-1775) или С. Домашнего (1743-1795). Ещё в 1915 году в одном научном журнале об этом анонимном трактате высказывалось следующее суждение: «Первая история литературы, не бывшая ни переделкой, ни русским подражанием западным образцам, появилась у нас в 1762 г.». К сожалению, мнение это оказалось ошибочным: трактат «О стихотворстве», как это было позже установлено, является переводом с французского (или контаминацией нескольких переведённых отрывков). Нас интересует раздел об английской поэзии, озаглавленный «Стихотворство Аглинское»; он не велик по объёму и содержит поверхностные и неточные данные об английских поэтах; одна из более развёрнутых характеристик относится к Мильтону; источник её указан самим переводчиком: это «Рассуждение об эпической поэме» Вольтера. «Мильтон, - говорится в русском тексте, - написал удивительную, изобильную и великолепную поэму «Потерянный рай». Многие критики порицают его за странность описаний, но не истощат всех похвал. Мильтон останется славою и удивлением Англии; его будут всегда сравнивать с Гомером, коего погрешность суть столько ж велика, но предпочтут Данту, которого воображение ещё сумасброднее».

Другие данные трактата об английских поэтах восходят к иному, более архаическому источнику, также французскому: такова, например, суммарная характеристика английской поэзии эпохи Реставрации. Транслитерация английских собственных имён в русском тексте неопровержимо свидетельствует, что перед нами перевод, сделанный с французского оригинала: «Из великого числа стихотворцев, украшающих владения Карла II, каков Валлер, графы Дорзет и Рошестер, герцог де Бугингам и проч., отличил себя Дриден, который прославился во всех родах стихотворства. Его сочинения наполнены описаниями естественными, но купно блистательными, живыми, сильными, смелыми и страстными, - дарование, с которым никакой стихотворец его земли не сравнялся, и в чём его ни один из древних не превзошёл. Если б Попе, который был после него, при конце его жизни, не написал Опыта о человеке, то его бы не можно было и сравнять с Дриденом». После восторженной характеристики Драйдена идут замечания идут замечания о Попе, «стихотворце последнего времени» и «весьма знатном писателе», несколько строк о «Шекспире», Аддисоне и Свифте, писавшем «многие сочинения, которым примеру в древности не находят», и затем даётся общее заключение: «Аглинский вкус совсем отменен от французского. Им более нравятся глубокомысленность, темность и аллегории в сочинениях. В трагическом представлении их более поражают ужасность и кровопролитие; напротив того, французы любят простоту и ясность в выражениях». Приведённые слова восходят к работам Вольтера, Роллена и, в особенности, к «Опытам истории художественной литературы, науки и искусств» Феликса Жювенеля де Карленса (1679-1760), источнику, которым воспользовался русский компилятор статьи «О стихотворстве» для характеристики ранних периодов развития поэзии в Англии и в Испании. В частности, об этом свидетельствует упоминание Чосера (1345-1400) с искажением его имени по той же типографской опечатке, которая находится в тексте «Опытов» Жювенеля: «В Англии стихотворство сделалось достойно примечания в XIV веке. Шангер, который жил в то время, есть несравненный писатель в описаниях и вообще весьма остр». Оказалось, что это всего лишь цитата из Жювенеля, в книге которого Чосер также носит имя Changer, издавна столь удивлявшее русских и английских исследователей.

Хотя во второй половине XVIII века имя Чосера упоминается в русской печати в правильной транслитерации – Чосер или Чаусер, - например, Н. Карамзиным в его «Московском журнале», в статье о Виланде (1792), позднее И. Мартынов (1771-1833) в речи, произнесённой им в Российской Академии (1807), именует его «Шоссером», выдавая тем самым, что источник его был и на этот раз французский. В чём, однако, состояло произведённое Чосером «очищение языка», о котором говорится в речи, сам Мартынов вряд ли догадывался. Что же касается источника сведений о Чосере И. Мартынова, то он нам хорошо известен, так как его русский перевод за год перед тем напечатал сам Мартынов в своём журнале «Лицей». Об этой журнальной публикации стоит сказать несколько слов. Стихотворение озаглавлено «Краткая история великих английских поэтов, писанная Аддисоном к Захаверелю».

Это было плохим русским прозаическим переводом с французского, сделанным, в свою очередь, с английского стихотворного оригинала, без всяких пояснений, кроме краткого уведомления редактора, что эта «поема» «предлагается здесь сокращённою». Можно было к этому добавить, что это произведение опубликовано на русском языке с запозданием более чем на целое столетие. Оригинал перевода, появившегося в «Лицее» - стихотворное послание Джозефа Аддисона, написанное ещё в 1694 году к его приятелю кембриджскому проповеднику Сечеверелю. Обращает на себя внимание не то что эпистола, писанная классическими двустишиями пятистопного ямба в стиле Драйдена, удостоилась двойного перевода и попала к нам через Францию, а то, что уже для середины XVIII века она звучала более чем архаически. Так, на целой странице пышных похвал автор превозносит «великого Ковлея» как «сильного гения, сверкающего умом», как «одного из остроумнейших людей, какие только когда бы являлись», но вовсе не упоминает Шекспира. А о таких великих поэтах английского Возрождения, как Чосер и Спенсер, отзывается с полным пренебрежением: «…Сей чистосердечный стихотворец написал разные сказки в стихах и в прозе; но время творения его покрыло ржавчиною, наречие их сделало устарелыми и помрачило смысл оных. Он силится грубые стихи свои развеселить шутками, но не может тем избавить читателей от скуки». «После него явился Спенсер. Воспламенясь стихотворным жаром, он занимал век свой старыми выдумками, длинными и скучными иносказаниями… Чудесное забавляло наших предков…; но сии оружия, сии дамские кони, сии сражения на окружённых преградами полях, сии оставленные дамы и вежливые рыцари, если издали имеют какую-нибудь для нас приятность, то лишаются оной, когда смотришь на них вблизи». Аддисон осуждает и поэму в 12 песнях под названием «Царица Фей», в коей, по его мнению, «слишком много аллегорий, протяжности и рыцарств», но далее с восхищением отзывается о Мильтоне и о Валлере (1606-1687). Пушкин был у нас едва ли не первым русским писателем, не только имевшим отчётливое представление о значении Чосера в истории английской поэзии, но даже пытавшимся дать первый стихотворный перевод одного из «Кентерберийских рассказов» («Рассказ горожанки из Бата») по французскому переложению Вольтера. После этого стихотворных переводов остальных рассказов чосеровских кентерберийских паломников русским читателям пришлось дожидаться более столетия.

Столь же случайны в русской печати XVIII века сведения о творчестве Эдмунда Спенсера, и вовсе отсутствуют какие-либо данные о Филипе Сидни. «В Англии славились лорд Бакон, Спенцер и великий Шекспир, и многие другие, - писал О. Козодавлев (1754-1819) в своём «Рассуждении о народном просвещении в Европе», напечатанном в петербургском журнале «Растущий виноград» (1785), а ниже привёл следующее анекдотическое известие: «…не приобрели своими сочинениями знаков её щедрот». Это известие Козодавлев, по собственному указанию, заимствовал из «Истории Англии» Юма (1711-1776). Больше знал о Спенсере в то время М. Муравьёв, - он писал о «готическом» вкусе Спенсера, сказавшемся и на его поэтическом языке («Эмилиевы письма»).

Что же касается Т. Уайета (1503-1542), Серрея (1517-1547)   и   английских   сонетистов,   то   для  того, 

чтобы    познакомиться    с   ними,   русским  читателям, не знавшим иностранных языков, пришлось ждать ещё несколько десятилетий, пока вышла в свет книга Г. Галлама (1777-1859) «История европейской литературы пятнадцатого и шестнадцатого столетий в переводе с английского Ф. Чижова» (1839), где в главе VII есть несколько страниц, посвящённых английским поэтам. Здесь помещены довольно подробные характеристики Уайета и Серрея, «Тоттелевского сборника» 1557 года, цитаты из трактата Путтенгема (1520-1601). Здесь же приводится критика английского стихосложения от Чосера и до Серрея, который «первый ввёл белые стихи в английскую поэзию».

Ещё хуже знали русские литераторы и переводчики многочисленных представителей разных поэтических школ и направлений, утвердившихся в бурном для английской общественно-политической жизни XVII веке, - кроме, пожалуй, одного Джона Мильтона; правда, эти поэты были прочно забыты также и в своём отечестве: заинтересованное внимание к некоторым из них (например, к Джону Донну (1572-1631) как и ко всей школе «поэтов-метафизиков») возродилось лишь в нашем столетии.

Впрочем, посредственное знание в России английской поэзии не следует считать явлением исключительным. Во Франции, например, как и в других странах Западной Европы, в XVII-XVIII веках английскую поэзию знали мало и знакомились с нею во всё это время со значительным запозданием. Полной синхронности в возникновении литературных направлений или жанров в этих странах тогда также не наблюдалось, и воздействие литературы одной страны на другую шло «зигзагообразно», меняя свою ориентацию. Так, эстетика классицизма распространилась в Англии из соседней Франции, но в следующем столетии зародившееся в Англии «предромантическое течение» переместилось во Францию, где оно в условиях изживающего себя классицизма, оказало значительное воздействие на литературный процесс.

Совершенно случайными и малозначительными событиями для истории русского переводческого искусства явились у нас единичные переводы некоторых английских старинных поэтов, имена которых могли быть известны лишь очень начитанным русским литераторам, широко осведомлённым в западноевропейской поэзии.

Среди произведений М. Муравьёва, написанных в 90-е годы, есть стихотворение «К Музе», где он обращается к богине поэзии, которая воодушевляет творчество разных народов, даже враждующих между собой, которая влечёт ввысь поэтов, творящих на разных языках, имеющих несходные вкусы и следующих противоположным правилам и предначертаниям:

Не уважаешь ты народов перекоры

И благосклонствуешь враждебным берегам.

Делясь меж Галлией и между Албиона,

Внушаешь Валлеру и Лафонтену ты

Неподражаемы черты,

Которых нет ни правил, ни закона,

Влагаешь чувство красоты

И в резвое дитя мечты

На берегах Авона…

Характерно сквозящее в этих стихах убеждение, что и английские и французские поэты, кто бы они ни были, - равноценны как вдохновлённые к творчеству одной из девяти муз. Но из трёх названных здесь поэтов – французского (Лафонтен) и двух английских (Шекспира и Эдмунда Уоллера) – последний у нас был мало известен и не переводился.

В другом стихотворении («Посвящение тебе») тот же М. Муравьёв упоминает ещё менее известного у нас и на континенте второстепенного английского поэта – Ричарда Гловера (1712-1785) в ряду с другими видными его соотечественниками и даже с самим Гомером:

Да, Гловера читать, Томсона, Шекспира,

С сей стаей англичан соединить Омира,

То стоит пышностей и городских сует…

На пороге двух столетий в журнале «Иппокрена, или Утехи любословия» (1801) напечатан перевод английского старинного стихотворения, посвящённого дочери Иакова I принцессе Елисавете Богемской и принадлежащего перу не очень известного в то время поэта первой половины XVII века сэра Генри Уоттона (1568-1639). Нас не может не удивить не только вольность его русской передачи, но и самый выбор его русским переводчиком М. Кайсаровым (1782-1813), одним из представителей знаменитой семьи, близкой «Дружескому литературному обществу», братьям Тургеневым и Жуковскому. В молодости Кайсаров увлекался поэзией, писал небольшие лирические стихотворения, делал переводы с французского (из Лафонтена), с немецкого (из Раммлера), с итальянского (сонет Петрарки) и с английского. Приводим этот перевод:

Песня, подражание старинной Английской песне.

Светло месяц ночью светит,

Светел, зарок звёзд собор;

Но как скоро Фебов взор

Землю мрачную осветит,

В ту ж минуту лунный свет

Вместо с светом робких звёзд

Потухает,

Исчезает… -

Много девушек прелестных

В хороводе там поёт;

Но лишь Машин взор блеснёт,

Свет очей её небесных

Освещает всё, живит,

И красавиц прочих тмит,

Помрачает,

Ослепляет.

Откуда М. Кайсаров был знаком с оригиналом этой песни? Мы знаем, что впервые это стихотворение Уоттона было опубликовано в сборнике Майкла Иста (1624), а потом вошло в известную антологию Т. Перси «Остатки древней английской поэзии» (1765, 1794); из последнего источника, во втором его переиздании, скорее всего и заимствовал его М. Кайсаров, хотя можно было бы заподозрить в данном случае и немецкое посредство.

Приведённые примеры указывают не только на довольно большую широту образованности и знание западноевропейских языков, характерные для ряда русских литераторов XVIII века, посвятивших себя переводческой деятельности, но и присущую им уже в то время методику сопоставления иноязычных текстов при их переводе, облегчавшую понимание национальной формы. Здесь невольно вспоминается та система, которой придерживался молодой Жуковский в своих самообразовательных чтениях; он сформулировал её в известном отрывке, опубликованном ещё С. Шевыревым: «Читать стихотворцев не каждого особенного, но всех одинакового рода вместе; частный характер каждого сделается ощутительнее от сравнения». Тот же метод улавливается в планах черновых записей Жуковского начальных годов XIX века, например: «Сравнить Гомера, Вергилия, Мильтона, Тассо, Клопштока…», «Отрывки из Мессиады и Мильтона», «Отрывки из греков, англичан, французов и немцев». А в перечне произведений по родам, составленном в те годы Жуковским, встречаются уже и записи планов, впоследствии им осуществлённых. Так, в рубрике «Живописная поэзия» записано столбиком:

«Весна

Опустевшая деревня

Отрывки из Делиля, Томпсона и Сен-Ламберта».

т. е. английские авторы в сопоставлении с французскими.

Тот же сравнительный метод в целях наилучшего усвоения иностранных языков применялся в выпускавшихся у нас в XVIII веке и первых десятилетиях XIX века разноязычных антологиях. «Ничто не может быть полезнее для посвящающих себя литературе, как сравнение языков», - писали в одной из таких русских хрестоматийных подборок разноязычных стихотворений басенного жанра; «издатель Новой Антологии уверен, что оказывает большую услугу российскому юношеству, предлагая ему в одной книге выбранные примеры на четырёх главных языках Европы. Таким собранием оно может сравнивать н только свойства каждого из сих языков с своим отечественным языком, но ещё особенный дух различных сочинителей, которые писали об одном и том же предмете».

Нетрудно установить, что из подобных разноязычных хрестоматий черпали иностранные тексты для своих переложений – в том числе и английских – многие русские переводчики.

М. Алексеев  

На фотографии представлена работа Ф. Брауна "Чосер при дворе Эдуарда III"