Моя первая учительница


       Память! Какая же это загадочная способность сознания, во всяком случае, для меня. Сколько происходило событий, которые меня волновали, переворачивая все мое существо. Но прошли годы, и многие из них кажутся малозначимыми, вызывают усмешку или вовсе забыты. И, наоборот, люди, ситуации, которые казались просто эпизодами, как будто бы даже помимо воли, вплывают в памяти, и более того, воспоминания о них всю жизнь формируют меня как личность.

Это относится, прежде всего, к моей первой учительнице Марии Григорьевне Порхачевой. В первый класс я пошла в среднюю школу №6, в г. Мелитополе Запорожской области на юге Украине в далеком 1955 году. Мария Григорьевна, отучила наш класс первые два года и ушла на пенсию.

Мне трудно поверить, что с тех прошло уже более 60 лет В те годы мы жили по ул. Дзержинского в одном из домов, отведенных для сотрудников Мелитопольского института механизации и электрификации сельского хозяйства, позднее переименованного в Академию. Мой отец – Александр Александрович Лисенков более тридцати лет возглавлял кафедру теплотехники и гидравлики, некоторое время был проректором института, мама – Прасковья Петровна преподавала на кафедре сопромата. В те послевоенные годы в домах не было ни водопровода, ни центрального отопления, а уборная, как тогда называли то, что сегодня именуется туалет, была во дворе одна на пять семей фронтовиков. Из благ цивилизации было только электричество, но и то - с «побочными явлениями». Электростанция была недалеко от нашего дома. Ее работа сопровождалась летевшей от нее пылью в виде очень мелких фракций угля, засыпавшей все вокруг. Она, особенно в ветреный день, попадала в глаза, на голову, скапливаясь у корней волос. В 1960 году наша семья получила квартиру в новом доме, а электростанция и те дома уже к 1970-тым уже были снесены, и на их месте были выстроены новые корпуса института. Однако, частный сектор на противоположной стороне улицы частично сохранился. Когда мне довелось в прошлом 2015 году пройтись там, меня поразило, что дома вросли в землю по самые окна. Только долгожителям и мне понятно сегодня, за счет чего образовался этот «культурный слой». Угольная пыль за годы работы электростанции превратилась в черные сугробы, принявших вид специфической местной почвы.

Помню, как накануне первого сентября того далекого 1955 года мы всей семьей дружно сходили в баню, квартира была вся убрано со сменой белья, что при отсутствии водопровода было трудоемкой работой. Для родителей день, когда их чадо должно было переступить порог школы, был особым. Рано утром до работы отец сходил на рынок и купил мне чудный букет цветов. Мама одела на меня коричневую платье- форму, и сверху фартук из белого батиста, который мне сама сшила. Такая форма дала мне ощущение праздника и какого-то важного рубежа в моей жизни. Родители повели меня в школу. Помню даже фото, на котором я шагаю в парадной школьной форме с букетом в руках, который закрывает мою голову и половину туловища.

В школьном дворе нас, первоклассников выстроили на линейку. Сохранился единственный любительский снимок, сделанный моим отцом, на котором Мария Григорьевна среди своих учеников. Сегодня трудно представить, какой редкостью были в те годы фотоаппараты. Когда окончилась торжественная часть, все родители разошлись на работу, а нас привели в класс. Запомнился санитарный осмотр, который проводила медсестра в присутствии Марии Григорьевны. Взглянув на мою голову и увидев черный прямой пробор между двумя косичками, который особо выделялся на фоне выгоревших летом моих светлых как лен волос и белоснежных крылышек фартука, медсестра показала мою буйную голову, засыпанную угольной пылью, учительнице и возмущенно сказала: «Ну что же это за мать, которая неделями не моет ребенку голову, и даже перед школой этого не сделала!» Тем утром электростанция работала как-то особенно мощно, а ветер дул в сторону нашего дома. Помню, что Мария Григорьевна ничего ей не ответила. Я то же промолчала. Мое горло сжал сильнейший спазм. Мне было нестерпимо обидно за маму. В конце урока все дети вручили Марии Григорьевне цветы, которые горой лежали на ее столе. Только мой букет остался у меня на парте. С ним я вернулось домой. На возглас мамы, почему я не подарила цветы учительнице, последовал ответ: «Мамочка, у нее их было так много, а у тебя дома - ни одного». Вспоминаю, как удивила маму такая практичность, неожиданно возникшая у меня после первого школьного дня. Я ей ничего не рассказала о пережитом позоре. Она и не подозревала, что неврученный букет был моим актом мести учительнице. Хотя это было логично по отношению к медсестре, но та куда-то удалилась, а Мария Григорьевна была рядом и потому именно она отождествилась у меня с врагом.

Через несколько дней после начала занятий в классе началась эпидемия какого-то детского заболевания. Я устояла, но этой хворью заболел мой младший брат Юра, и мама вынуждена была лечь с ним в инфекционную больницу. Обычно утром я с трудом поднималась и спросонья не могла самостоятельно одеваться, и мама это дела легко. Но оказалась, что мой отец-фронтовик, человек разносторонне одаренный, в годы войны быстро принимавший решение по поводу состояния советской и немецкой военной техники, оставшейся после сражений на поле боя, (это входило в его обязанность) никак не мог разобраться в «конструкции» моего фартука. Он одевал его на меня таким образом, что мне то руками трудно было пошевелить, а то и вовсе он заматывался петлей на шее. Самого отца очень раздражала процедура одевания фартука. Но на третий день наши обоюдные муки неожиданно закончились. Отец принял решение, что у меня должен быть карантин и самостоятельно освободил меня от занятий, о чем мама не подозревала. Недели две я отсутствовала в школе. Отец, как и большая часть сотрудников, много работал, рано уходил и поздно возвращался домой. А я, после ухода отца, поспав еще часок, с великим удовольствием целый день бегала по двору. Дети учились, а мне временами хотелось общения, и этот дефицит мне восполнял наш сосед, звали его Владимир Николаевич Кашутин. Ему было тогда около пятидесяти лет. Он был доцент, много занимавшийся научной работой дома, и имевший большее количество публикаций. В математике есть формула его имени – Кашутина. Владимир Николаевич был человек одинокий, и общение со мной ему доставляло большое удовольствие. Поход к нему я мысленно называла «поговорить об умном». Одной из наших любимых бесед была теория относительности Эйнштейна, которую Владимир Николаевич излагал на понятном мне языке. Спустя годы, он меня уверял, что ему якобы удалось разъяснить мне ее суть. Тем временем учительница забеспокоилась, куда пропала ее ученица, и вечером пришла ко мне домой. Когда раздался стук, я подошла к двери и в замочную скважину увидела ее, стоящую на пороге. На мой возглас: «Кто там?» она сказала: «Мария Григорьевна, твоя учительница», а я ей ответила: «Мне папа сказал, чужим дверь не открывать». Кажется, папа мне вообще никаких инструкций по поводу чужих не давал, а не пускать учительницу – уж тем более. Прошли годы, а я до сих пор, как замедленной киносъемке, вижу кадры: ее грустное выражение лица, упавшую на щеку прядь седых волос.

      Постояв на пороге несколько секунд, Мария Григорьевна, не сказав ни слова, повернулась и медленно ушла. Помню, я осталась очень довольна вторым актом мести за мамочку. Прошло еще несколько дней. Вернувшаяся с братом из больницы мама, узнав, что я не хожу в школу, разразилась таким громом возмущения, что, кажется, только закалка фронтовика помогла отцу выдержать обрушившийся на него шквал. Мои занятия в школе возобновились, но обнаружилось, что дети за мое отсутствие ушли достаточно далеко в освоении грамоты. Однако, мне ни крючки, ни палочки, а уж тем более слова на письме, ни чтение не давались. Успешное освоение теории относительности никак не отразилось на моей учебе. К тому же на занятиях, вместо того, чтобы вникать в суть урока, я мысленно продолжала бегать по двору, занимаясь любимым занятием ловлей стрекоз. При этом мне хорошо запомнился факт, вернее, его услужливо воспроизвела память, что у меня в тетрадях не стояло двоек, так же Учитель ни разу меня не вызывала к доске, и потому моя неспособность к учебе никак перед классом не была обнаружена. Приближалось окончание первой четверти. Мария Григорьевна вызвала в школу маму и сказала ей, что по всем предметам, кроме пения и физкультуры, мне нужно выставить двойки. Как выяснилось позже, мама попросила ее по всем этим предметам поставить мне тройку. Она пообещала ей, что будет со мной усиленно заниматься. Когда я получила свой первый табель успеваемости, оказалось, что то ли потому что меня ни разу не вызывали к доске, то ли знакомство с теорией Эйнштейна на мне так отразилось, но принципиальной разницы между оценками я тогда не понимала. И потому мои тройки привели меня в восторг. Мне до сих пор очень нравится цифра три. Помню, после занятий я побежала к соседке, жене преподавателя-фронтовика, Галине Ивановне Беловой, радостно размахивая перед ее лицом своим табелем, стала демонстрировать свои успехи. Запомнился, удививший меня тогда ее напряженно-внимательный взгляд. Разъяснять, что радоваться мне особенно-то нечему, она благоразумно не стала, по-видимому, раздумывая в этот момент, кто я – ребенок, временно отстающий в развитии, или же это серьезно и надолго.

Прошло полгода. Наступила ранняя южная весна. В памяти всплывает эпизод. Раздался звонок на большую перемену, одна из первых я выбежала из класса и увидела, как в воротах школьного двора появился мой отец, кажется, единственный раз в жизни. Помню тот дивный солнечный день, его молодого, с темной шапкой густых темных волнистых волос, в светлом костюме. У него было очень хорошее настроение и, подойдя к Марии Григорьевне, галантно с ней поздоровавшись, он поинтересовался моей учебой. Учительница позвала меня и когда я подошла, с радостью сообщила отцу: «Сегодня Лена получила пять по чтению!». До сих пор вижу ее такое светлое, полное доброты и любви лицо. Сообщив о моем успехе отцу, она перевела взгляд на меня. В ответ я равнодушно кивнула, а на моей физиономии было написано: «Экая невидаль - пятерка по чтению». Вот и все – всего три эпизода.

После школы я поступила и окончила Московский университет, через двадцать лет получила второе высшее образование. Стала членом творческого союза. Прошли годы, но до сих пор у меня часто перед глазами стоит моя учительница, встреченная на пороге дома словами: «Вы чужая!» Чувствую, как она медленно разворачивается и уходит. Вспоминая этот эпизод, прошу у нее прощения. «Какая же Вы чужая, Вы мне такая родная!» - говорю ей мысленно уже не один десяток лет.

Мудрость гласит: «Плох тот ученик, который не превзошел своего учителя». Дорогую Марию Григорьевну я не только не превзошла, но даже близко не смогла дотянуться до ее уровня культуры, выше которого в своей жизни я больше не встретила. Своим смирением, прощением, любовью она бережно сохранила человеческое достоинство своей нерадивой ученицы. Сколько раз у меня повторилась ситуация, когда и меня не пускали на порог дома, где жили, казалось бы, родные и близкие люди. Мною было усвоено, что в этом случае нужно повернуться и тихо уйти. Я так и поступала, но у меня, в отличие он моей Учительницы, всегда оставалась обида, и требовалось много времени, чтобы она прошла. Как я благодарна Марии Григорьевне, что она меня в первой четверти так и не вызвала к доске. А случись бы это, одноклассники могли на меня навесить ярлык двоечницы, который, при моей детской впечатлительности, мог навалиться на меня тяжестью телеграфного столба, из-под которого я бы годами не могла бы выбраться. Казалось бы, так понятно, что учитель не должен воспринимать ребенка на равных, и Мария Григорьевна, будучи замечательным педагогом, это прекрасно понимала. Однако в жизни нередко очень трудно выполнить это правило. Не имея педагогического образования, мне все-таки пришлось немного общаться с ребятами, когда была вожатой в пионерском лагере и некоторое время, после основной работы вела занятия в художественной школе. Мне запомнилось, как не по-детски жестоко они могут обидеть, и как трудно бывает сдержать свои чувства. И в этом случае, очень велик соблазн продемонстрировать их неправоту, или просто глупость. Спустя годы я поняла, что Мария Григорьевна так же ничего и не рассказала моим родителям, как я с порога ее развернула. Мне кажется, окажись на ее месте, мне трудно было бы устоять от замечаний моим родителям по поводу воспитания их дочери, да и, возможно, деликатно порекомендовать почаще мыть мне голову. Если бы Мария Григорьевна упомянула, как она к нам приходила, родители, без сомнения, меня жестко бы за это отчитали.

Вспоминаю еще одну учительницу по географии Екатерину Ефимовну Мовчан, когда я училась уже в школе №5. Она была из украинского села первой женщиной, получившей высшее образованием в своей семье, возможно и во всем селе, что сегодня в моих глазах – подвиг. Но в те годы все воспринималось по-другому. Я родилась и первые четыре года прожила в Подмосковье, и потому мне резали слух украинизмы. Помню, рассказав маме, что на уроке учительница сказала, что у бобра сзади фост вместо хвост, я залилась смехом, и как мама грудью бросилась на защиту своей коллеги, обрубив мой хохот фразой: «В любом случае она знает больше, чем ты!». Этого замечания мне хватило на всю жизнь, за что я ей очень благодарна. Мне непонятно, как по поводу учителя или преподавателей, по крайней мере, о тех, у которых я училась, можно было бы сказать что-то унизительное. Не могу слышать, когда об учителе говорят: «Он - дурак!», мне довелось даже слышать вариант, «Он – идиот!».

Большая часть жизни прошла, и как же Вы, дорогие мои учителя, все годы помогали мне. Сколько раз в волнах житейских бурь мне казалось, что я тону, и каждый раз Вы мне бросали спасательный круг, и тогда вновь в душе звучало такое обнадеживающее: «А Лена получила пять по чтению!»; «Я тебе раскрыл теорию относительности, и ты в шесть лет ее усвоила».

Низкий поклон, Царство небесное Вам, мои дорогие учителя!

Елена Лисенкова