Мой первый учитель. А.В.Николаев об Антоне Чиркове


          22 июня 1941 года…

4 часа утра…

Веселой толпой выбегаем мы, выпускники 267-ой школы на Колхозной, после торжественного вечера с полученными аттестатами и идем провожать наших девчонок.

А в это время… самолеты Вермахта уже бомбили Киев, Севастополь, Минск, Одессу…

Начиналась Великая Отечественная война, которую я и закончил в звании старшего лейтенанта, в должности начальника разведки полка 106-ой воздушно-десантной дивизии...

Но прежде Судьбе было угодно, чтобы целых восемь месяцев я провел в Училище Живописи на Сретенке, в мастерской Антона Николаевича Чиркова.

Наступление немцев в сорок первом было стремительным, и 16 октября врезалось в память одним только словом, вызывавшим состояние ужаса – «паника!»

Но театры продолжали работать и у «Станиславского» шла опера «Бал-Маскарад» Верди, где партию пажа Оскара пела моя кузина Татьяна Юдина…

Я имел беспрепятственный доступ к администратору Гойзману, и он не глядя выписывал мне пропуск на двоих.

Выйдя от администратора, я увидел у колонны вестибюля одиноко стоящую фигуру тощего паренька и понял его явное желание попасть на спектакль.

- Что, пройти хочешь?

- Ага…

- Тогда, пошли!

Паренька звали Генка Сотсков, он был студентом второго курса Училища Живописи на Сретенке.

- А чем ты занимаешься? – спросил меня Генка в антракте.

- Да, по сути, ничем, - ответил я, - работал летом на заводе «Борец» токарем... Жду повестки в армию... Немного рисую…

- Тогда, давай к нам в училище… Прямо завтра… Я тебя представлю Антону – это наш маэстро-педагог Чирков Антон Николаевич.

Рисовать я любил с детства… Мой отец – Владимир Степанович – до революции учился в Строгановке, а дядя – Сергей Петрович Юдин – в Школе Живописи, Ваяния и Зодчества у Архипова, Касаткина, Аполлинария Васнецова и Леонида Пастернака.

Я больше рисовал, а живописью занимался мало.

Генка выполнил свое обещание и представил меня Чиркову. Тот, внимательно рассматривая мои рисунки: портреты, наброски, сделанные в театре и метро, спросил:

- А где же живопись?..

А у меня к тому моменту даже собственного этюдника не было.

На другой день Генка у себя дома в Орлово-Даниловском переулке поставил мне на окне натюрморт: цветок агавы в горшке на фоне красной тряпки и с книжкой на переднем плане. Предложил мне в пользование свой этюдник…

Этот натюрморт и по сей день висит у меня на почетном месте.

С ним-то, еще сырым, я и явился на просмотр.

Антон Николаевич пригласил Бакшеева, Истомина и Петровичева... Смотрели мой этюд, на полу разложили рисунки.

Решение было общим: принять меня на второй курс экстерном в мастерскую Антона Николаевича Чиркова.

А так как я уже имел за плечами десять классов средней школы, то с общеобразовательными предметами не возникало никаких осложнений.

Группа, в которую я попал, была на редкость сильной: Дима Краснопевцев. Юра Васильев, Ярослав Манухин или просто – Славка Манухет, Леня Кожетев по кличке «Сарьян», Гена Сотсков... Все талантливые, заводные ребята.

Время военное – воздушные тревоги, бомбежки. Под одной, в конце октября, мне пришлось побывать, когда бомба рванула на Тверской у диетического магазина и неподалеку от Телеграфа. Отделался испугом, да кровью из носу.

Тогда же осенью Юрку Васильева задержал патруль на улице после отбоя. А на вопрос, кто он такой, Юрка, не моргнув глазом, ответил, что он никто иной, как «Мон Первый, наследный принц короля Эфиопии».

В комендатуре вначале опешили, потом рассмеялись, а проверив его студенческий билет – отпустили: художники – они все «с приветом».

С тех пор к Юрке Васильеву прилипла кличка «Мон Первый – король Эфиопии».

Я появился в мастерской, когда ставили очередные натюрморты. Наша мастерская располагалась на втором этаже и выходила окнами в переулок.

Справа Антон Николаевич разместил натюрморт в стиле «будуара» – зеркало, парчовая драпировка, хрусталь, фаянсовые пастушки и огромная розовая раковина. Гамма утонченно-изысканная. Места тут сразу же захватили Краснопевцев, Васильев и Манухин.

Слева соорудили натюрморт в «народном духе» – на фоне листа фанеры и деревенского «рядно», медный самовар, трактирный чайник, глиняная макитра и хохломские ложки.

Начали писать... Это была моя первая работа в мастерской. Антон Николаевич то прохаживался среди нас, то сидел в простенке между окон и следил за тем, как мы работаем.

Роста выше среднего, с ладной рыжеватой бородой и проницательными серо-голубыми глазами, он завораживал своим каким-то неведомым для меня тогда внутренним, я бы сказал, надмирным авторитетом.

Работа двигалась. Я писал в привычной для себя манере. Рядом Димка и Юрка спорили о том, как «брать в цвете» розовую раковину. Мне это казалось непонятным. Я писал так, как   видел – просто и без затей...

Антон Николаевич остановился за моей спиной и долго наблюдал за тем, как я работаю. А потом вдруг сказал:

- Цвет нужно искать в цвете! Понял?!

- Нет, - ответил я, - не понял.

- Тогда встань.

И Антон Николаевич, сев на мое место, стал мешать краски на палитре.

- Вот видишь - красное рядно. Ты берешь его чистым кадмием – открыто! А посмотри, сколько в нем оттенков – от холодного света из окна и теплых рефлексов от фанеры и самовара!.. Ты не пишешь, а раскрашиваешь. А нужно писать!.. Вот красное рядно – его следует брать не кадмием, а английской красной и ультрамарином, фанеру же – охрой и косточкой жженой.

И Антон Николаевич прошелся по моему холсту…  Кисть его ходила в непривычной для меня манере. Я привык кистью «гладить» мазок, а он его «ершил», «топорщил» как бы против ворса щетины.

Для меня это было ново, необычно, и, естественно, привело в состояние замешательства и растерянности…

Антон Николаевич, видимо, понял это и, обратившись к Лёне Кожетеву, попросил его сходить в библиотеку и принести альбом «Ново-западного искусства».

На репродукциях Клода Моне, Сислея, Ван Гога, Ренуара и Матисса, он объяснял нам, сидя на своем месте, в простенке между окнами, значение цвета, как такового, как плоскости и пятна... Говорил о влиянии цветовой «массы» на эмоциональное настроение, на эстетический вкус личности…

А вечером мой дядя – Сергей Петрович – объяснил мне:

- Звук и цвет – это же волны, только различного диапазона, различной частоты колебаний. А волна, воздействуя на соответствующие нервные окончания в органах сенсорной системы, вызывает определенные эмоциональные реакции, которые мы и воспринимаем как «настроение».

Наступила зима 1941-42 года… Мы работали в нетопленых мастерских… Антон Николаевич приходил в черной шубе, черной меховой шапке и черных валенках с калошами… И только рыжеватая борода, серо-голубые глаза его и наивная, почти детская улыбка сияли нездешней радостью и добротой на этой черно-монолитной массе его статной фигуры...

Мы пишем портрет старушки в серой фетровой шляпке, в ветхой меховой шубенке и с острым красным носиком…

          Юрка Васильев, к которому уже прилипла кличка «Мон», жестикулируя и тараща глаза, утверждает, что это «та самая» бывшая натурщица Константина Коровина, обладательница феноменальной фигуры в молодости.

И всем нам очень хотелось в это верить…

А наш Антон лукаво улыбался и напоминал нам, что цвет лица надобно брать не «лицевой краской», как это принято, а писать в цвете в зависимости от состояния окружающей среды…

Среда же, окружавшая нас, характеризовалась одним лишь выражением: «люто-морозная».

Не без труда, конечно, но я уже начинал осваивать премудрые тонкости искусства живописания.

Питались мы по льготным талонам в столовой, что напротив кинотеатра «Уран». И однажды довелось мне сидеть за одним столом с Антоном Николаевичем… Мы хлебали пшенную баланду с куском принесенного из дома черного хлеба… Когда первое чувство голода было удовлетворено, Антон Николаевич обратился ко мне:

- Ты пойми: есть одно древнее изречение: «дух животворит» и, ведь недаром наше искусство именуется «живописью». Ты вдумайся только: «животворение» и «живописание». Следовательно, в живописном произведении должен присутствовать непременно дух, духовность, которые и создают на холсте то положительное по глубине эмоциональное состояние, которое мы и называем «эстетическим настроением».

В один из дней, когда Антон Николаевич отсутствовал, Юрка Васильев собрал «своих» в простенке между окнами около стула Антона…

В мастерской были и «чужие». Они с нами как-то не общались и не оставили в памяти нашей ни своих фамилий, ни своего лица…

Собрав «своих», Юрка стал взахлеб рассказывать о том, как побывал в мастерской у Антона, и что ему удалось там увидеть…

- Калики перехожие, понимаешь, - и Юрка эмоционально изображает на своей физиономии «нечто» по его понятиям отражающее впечатление от калик перехожих, - а на фоне – брызги цвета… И мазки… Туда-сюда, туда-сюда… Динамика такая… И Юрка зажмурился…

А потом Антон пишет себя в золотом облачении… У него… там… это… Только об этом – молчок…  Но ризы эти берет в цвете – охра горит… Понимаешь? Горит!

Мы молча слушаем Юрку и завидуем ему… У него давние связи с Учителем… И конечно же не всем нам может быть открыт доступ в мастерскую такого человека…

Но… Почему Антон Николаевич пишет себя в каком-то «золотом облачении»?!  Почему?! … Непонятно!

О его взаимоотношениях с преосвященным Митрополитом Николаем (Ярушевичем) и с Архимандритом Исидором (Скачковым), мы тогда, конечно же, ничего не знали... Да и знать не могли!

Времена были особенные!

После взятия нашими войсками города Можайска, в группе появился студент, демобилизованный из армии по ранению кисти руки. Он был высокого роста, худой, старше нас всех и крайне необщительный. Руку свою раненую он постоянно держал обернутою шерстяным платком… Антон Николаевич подходил к нему, и они о чем-то тихи и долго беседовали… Но, о чем – мы этого не знали… Как потом выяснилось, это был Борис Голиков.

Время двигалось к весне, в мастерских потеплело, настроение улучшилось… Частенько к нам заходил Василий Николаевич Бакшеев. Вместе с Антоном Николаевичем он обходил нас, всматривался своим старческим взглядом в наши работы и что-то говорил Чиркову…  Случалось, что он подменял Антона в его отсутствие… И мы видели, что расположение старика Бакшеева и к нам, и к нашему Педагогу более чем доброжелательное…

Дни становились длиннее, в мастерской – светлее… И мы уже начинали мечтать о выходе на природу, поговаривали о «пленэре», нам очень нравилось это слово «пленэр»… И мы как бы смаковали его, представляя себе натурально «Завтрак на траве» Моне…

Но… 20 мая 1942 года я получаю повестку из Военкомата и направление в Велико-Устюгское Военное Училище…

Последний раз в жизни беседовал я со своим Первым Учителем… Антон Николаевич смотрел на меня каким-то очень растерянным и вместе с тем удивительно трогательно-добрым взглядом…

А 21 июля 1942 года в Великом Устюге я получил письмо от Генки, где сообщалось о том, что в Москве на Масловке состоялось открытие выставки Чиркова и что все ребята шлют мне привет…

На нарах казармы в доме купца Шилова кипят страсти спонтанно возникшей по этому поводу дискуссии. Среди курсантов – сплошь москвичи-студенты и аспиранты самого различного профиля знаний. Есть и художники. Только из нашего Училища на Сретенке – трое: я, Капустин Женька и Володин из мастерской Истомина. Да еще Вася Шишков из Академии Художеств… Костя Бочаров – правнук знаменитого передвижника Саврасова, горой стоит за импрессионистов, Ван Гога и Сезанна… И укоряет своего великого предка за «натурализм».

В Москву вернулся я 12 июля 1946 года… Но Антона Николаевича уже не застал – он умер за месяц до моей демобилизации…

А в июне 1947 года, в годовщину его смерти, мы собрались всем курсом и посетили его вдову в мастерской на Масловке.

К тому времени я ходил уже с бородой и Татьяна Алексеевна, увидев меня, воскликнула:

- О, Боже! Как же ты похож на Антошу-то!

Ребята смотрели на меня растерянно... Они и сами удивились – такого они как-то не ожидали…

Татьяна Алексеевна разрешила нам посмотреть все, что до того сам Антон Николаевич держал, как говорят, «под спудом» и «в секрете».

Уходили мы в приподнятом и вместе с тем угнетенном состоянии… Мы, оказывается, даже по сути, и не знали, кем был наш Первый Учитель и Педагог!?

Через некоторое время я уехал к дяде на Николину Гору…

День стоял жаркий, солнечный, но буйно-облачный. Я сидел с этюдником у изгиба Москвы-реки и мучился над пейзажем… Кто-то неожиданно стал за спиной, и я услышал знакомый голос:

- Смотри-ка! А у него кое-что получается…

Я оглянулся… и увидел Димку Краснопевцева и Юрку Васильева.

- Вы как здесь?

- Так же как и ты – на этюдах…

И Дмитрий показал свой «нашлепок» той же самой излучины реки…

Я обалдел!

Только тут я понял, наконец, что значит «брать цвет в цвете».

И мой этюд показался мне такой ядовитой и раскрашенной картинкой, что я готов был соскоблить все мастихином…

«Неприятен не только «открытый» и «ядовитый» цвет, - говорил мне вечером мой дядя Сергей Петрович, - эстетически неприятен и «открытый» звук… По существу, это крик, а не пение…»

Чтобы добиться эмоциональной эстетики в живописи, равно, как и в пении, необходимо как цвет, так и голос, ставить на профессиональной основе технических средств выражения…  А это – целая школа!»

Много лет спустя, уже после окончания ВГИКа, где профессор Шегаль непрестанно повторял все ту же максиму: «Цвэт нужно писать в цвэте», я приступил к иллюстрациям романа Л.Н.Толстого «Война и мир»…

И каждый раз, берясь за кисть, я невольно вспоминал наставления своего Первого Учителя – Антона Николаевича Чиркова:

- Ты должен помнить и никогда не забывать о том, что сам процесс живописания – это по сути своей процесс духовного животворения…

А.В.Николаев

На фото представлен автопортрет Антона Чиркова