Озарённый лучами Просвещения век XVIII.

Творчество И.Хемницера и М.Хераскова


           Хемницер Иван Иванович родился в 1745 году в Астрахани, в семье полкового лекаря, обрусевшего немца. Мальчик рос очень послушным, робким, стеснительным, но весьма толковым ребёнком. Отец Хемницера решил определить сына во врачебное училище. Однако неожиданно, в 1758 году, тринадцатилетний отрок ухитрился тайком вступить в армию, нарушив отцовскую волю и проявив свой решительный характер. Более того, несмотря на свой юный возраст, он принял активное участие в Семилетней войне (1756-1763) и мужественно перенёс лишения суровой и опасной военной жизни.

После окончания войны Хемницер в течение шести лет был на военной службе. В 1769 году он вышел в отставку, дослужившись до чина поручика. Переехав жить в Петербург, Хемницер поступил на службу в Горное училище, где принял участие в подготовке Горного словаря, а также много и успешно переводил труды по минералогии. Его начальником оказался М.Ф.Соймонов, близкий родственник известного поэта того времени Николая Львова. Львов и Хемницер сопровождали Соймонова в зарубежной поездке и очень подружились. Хемницер неустанно занимался самообразованием: в круг его чтения входили Руссо и Вольтер, Ломоносов… Он вёл во время поездки дневник, в который заносил сведения не только о технических новинках, но и о театральных и литературных событиях.

Именно под влиянием Львова будущий баснописец становится членом «Львовского кружка», в который входил «один из величайших поэтов осьмнадцатого столетия Г.Р.Державин».

Хемницер пробует свои литературные силы в написании высокопарных од, которые нельзя было назвать удачными, а затем переходит к жанру сатиры, где его ждёт небывалый успех. Современники писали: «После выхода в 1779 году сборника «Басни и сказки» знатокам поэзии стало ясно, что в отечественной литературе зазвучал новый голос». И далее: «Хемницер (вместе со всем его литературным поколением) дал окончательный ответ на вопрос, решаемый ещё Тредиаковским, Сумароковым и Ломоносовым: в какие русские одежды одеть басню, этого чужеземного гостя?»

Как известно, басня пришла в Россию из Древней Греции – от Эзопа, из Франции – от Лафонтена, из Германии – от Хр.Геллера (кстати, именно Геллер очень много переводил Хемницера). Своеобразие басни состоит в так называемом «гибком ритмическом рисунке»: короткая строка переходит в длинную и наоборот, передавая не только интонацию, но и тембр голоса рассказчика или героя произведения. Стиль русской басни простой, естественный. Самое главное состоит в том, что именно в 18 веке была «выработана философия жанра, без которой его дальнейшее развитие было бы невозможно».

К сожалению, жизнь замечательного баснописца Ивана Хемницера была яркой, но короткой. В восьмидесятые годы он был назначен генеральным консулом в один из турецких городов, где неожиданно скончался в возрасте тридцати девяти лет.

В 1799 году друзья Хемницера выпустили посмертное издание его сочинений, и с тех пор известность поэта «неуклонно возрастала». О значимости его творчества может свидетельствовать следующий факт: в середине 19-ого века (в 1852 году цензура запретила несколько басен поэта: «Привилегия», «Лев, учредивший совет» и другие). Монарший двор боялся этих басен спустя столетие… Уже в газетах того времени писали: «Острием слова, острием басенной морали можно пригвоздить недостатки к позорному столбу, выставить их на всеобщее обозрение и тем самым помочь искоренению зла в людских душах».

Даже в 21-ом веке творчество И.И.Хемницера актуально и узнаваемо в фактах и событиях современной жизни. Примеров тому – великое множество. Приведём один из них – такими строками начинается его басня «Метафизический ученик».

Метафизический ученик

Отец один слыхал,

Что за́ море детей учиться посылают

И что вобще того, кто за́ морем бывал,

От небывалого отменно почитают,

Затем что с знанием таких людей считают;

И, смо́тря на других, он сына тож послать

Учиться за море решился.

Он от людей любил не отставать,

Затем что был богат. Сын сколько-то учился,

Да сколько ни был глуп, глупяе возвратился.

Попался к школьным он вралям,

Неистолкуемым дающим толк вещам;

И словом, малого век дураком пустили.

Бывало, глупости он попросту болтал,

Теперь ученостью он толковать их стал.

Лев, учредивший совет

Лев учредил совет какой-то, неизвестно,

И, посадя в совет сочленами слонов,

Большую часть прибавил к ним ослов.

Хотя слонам сидеть с ослами и невместно,

Но лев не мог того числа слонов набрать,

Какому прямо надлежало

В совете этом заседать.

Ну, что ж? пускай числа всего бы недостало,

Ведь это б не мешало

Дела производить.

Нет, как же? а устав ужли переступить?

Хоть будь глупцы судьи, лишь счетом бы их

стало.

А сверх того, как лев совет сей учреждал,

Он вот как полагал

И льстился:

Ужли и впрям, что ум слонов

На ум не наведет ослов?

Однако, как совет открылся,

Дела совсем другим порядком потекли:

Ослы, слонов с ума свели.

1779.

Лестница

Всё надобно стараться

С погребной стороны за дело приниматься;

А если иначе, все будет без пути

Хозяин некакий стал лестницу мести;

Да начал, не умея взяться,

С ступеней нижних месть. Хоть с нижней сор

сметет,

А с верхней сор опять на нижнюю спадет.

«Не бестолков ли ты? — ему тут говорили,

Которые при этом были. —

Кто снизу лестницу метет?»

На что бы походило,

Когда б в правлении, в каком бы то ни было,

Не с вышних степеней, а с нижних начинать

Порядок наблюдать?

1782.

Земля хромоногих и картавых

Не помню, где-то я читал,

Что в старину была землица небольшая,

И мода там была такая,

Которой каждый подражал,

Что не было ни человека,

Который бы, по обыча́ю века,

Прихрамывая не ходил

И не картавя говорил;

А это всё тогда искусством называлось

И красотой считалось.

Проезжий из земли чужой,

          Но не картавый, не хромой,

Приехавши туда, дивится моде той

И говорит: «Возможно ль статься,

Чтоб красоту в том находить —

Хромым ходить

И всё картавя говорить?

Нет, надобно стараться

Такую глупость выводить».

И вздумал было всех учить,

Чтоб так, как надобно, ходить

И чисто говорить.

Однако, как он ни старался,

Всяк при своем обычае остался;

И закричали все: «Тебе ли нас учить?

Что на него смотреть, робята, всё пустое!

Хоть худо ль, хорошо ль умеем мы ходить

И говорить,

Однако не ему уж нас перемудрить;

Да кстати ли теперь поверье отменить

Старинное такое?»

1779.

***

Херасков Михаил Матвеевич родился в 1733 году на Полтавщине, в Переяславе и принадлежал к знатному роду валашских бояр. Своё начальное образование он получил в Шляхетском кадетском корпусе. После окончания кадетского корпуса молодой человек отслужил несколько лет сначала на военной, а затем на гражданской службе. В 1755 году Херасков переехал в Москву, получил должность в открывшемся в этом же гду Московском университете. Именно с университетом была связана практически вся его последующая деятельность. Херасков дослужился до должности директора университета, а позже был назначен его куратором (следует отметить, что кураторство университета было выше директорства). Херасков добился преподавания в стенах университета на русском языке вместо латинского. Он лично контролировал работу типографии, библиотеки и театра при этом учебном заведении. Им были организованы первые литературные журналы – «Полезное увеселение» и «Свободные часы». Херасков является учредителем при Московском университете Благородного пансиона. Этот пансион воспитал многих деятелей русской культуры, среди них А.С.Грибоедов, В.А.Жуковский, В.Ф.Одоевский и другие.

В историю России М.М.Херасков вошёл не только как выдающийся общественный деятель. Он был известным поэтом, прозаиком, драматургом и теоретиком литературы своего времени. Херасков написал свои первые стихи, учась в Шляхетском кадетском корпусе.

Особое место в творчестве Хераскова занимает эпическая поэма «Россияда», написанная в 1779 году и посвящённая взятию Иваном IV Казани. Произведение выдержано в лучших традициях классицизма, оно пронизано возвышенностью и торжественностью стиля.

Литературоведы отмечают, что впервые от строгих правил классицизма 25-летний поэт частично отказался в своей пьесе «Венецианская монахиня». Форма произведения осталась традиционной, однако в нём были показаны обычные люди со своими вполне обычными чувствами и поступками. В 1762 году была издана книга Хераскова «Новые оды», в которой также «внешняя традиционность сочеталась с внутренней новизной». В 1769 году вышел в свет сборник «Философские оды». В своих произведениях автор утверждает, что несовершенство мира «определяется пороками человеческой души». Многие сатиры и басни Хераскова стали очень известными у современников: «Фонтанка и речка», «Знатная порода» и многие другие.

В лирике Хераскова новаторство проявилось в наибольшей степени. Например, стихотворение «Апрель» несёт в себе не только философские рассуждения: «Я мысли в вечность погружаю», но и «горькую первоапрельскую насмешку над человеческими пороками»: «Друг другу мы напоминаем // Желаний наших главну цель; // Апрель обманом начинает, // Едва ль не весь наш век – апрель».

***

Иные строят лиру

Прославиться на свете

И сладкою игрою

Достичь венца парнасска;

Другому стихотворство

К прогнанью скуки служит;

Иной стихи слагае

Пороками ругаться;

А я стихи слагаю

И часто лиру строю,

Чтоб мог моей игрою

Понравиться любезной.

1762.

***

Коль буду в жизни я наказан нищетою

И свой убогий век в несчастьи проводить,

Я тем могу свой дух прискорбный веселить,

Что буду ставить всё богатство суетою.

Когда покроюся печалей темнотою,

Терпеньем стану я смущенну мысль крепить:

Чинов коль не добьюсь, не стану я тужить,

Обидел кто меня — я не лишусь покою.

Когда мой дом сгорит или мой скот падет,

Когда имение мое всё пропадет, —

Ума я от того еще не потеряю.

Но знаешь ли, о чем безмерно сокрушусь?

Я потеряю всё, когда драгой лишусь,

Я счастья в ней ищу, живу и умираю.

1760.

***

Я некогда в зеленом поле

Под тению древес лежал

И мира суетность по воле

Во смутных мыслях вображал;

О жизни я помыслил тленной,

И что мы значим во вселенной.

Представил всю огромность света,

Миров представил в мыслях тьмы,

Мне точкой здешняя планета,

Мне прахом показались мы;

Что мне в уме ни вображалось,

Мгновенно все уничтожалось.

Как капля в океане вечном,

Как бренный лист в густых лесах,

Такою в мире бесконечном

Являлась мне земля в очах;

В кругах непостижима века

Терял совсем я человека.

Когда сей шар, где мы родимся,

Пылинкой зрится в мире сем,

Так чем же мы на нем гордимся,

Не будучи почти ничем?

О чем себя мы беспокоим,

Когда мы ничего не стоим?

Колико сам себя ни славит

И как ни пышен человек,

Когда он то себе представит,

Что миг один его весь век,

Что в мире сем его не видно, —

Ему гордиться будет стыдно.

На что же все мы сотворенны,

Когда не значим ничего?

Такие тайны сокровенны

От рассужденья моего;

Но то я знаю, что содетель

Велит любити добродетель.

1769.

Материал подготовил Александр Стеффан

На фотографии представлен портрет И.Хемницера