Иван Дмитриевич Сытин. Лубочные картины (в сокращении)


           Очень давно известны в нашем народе лубочные картины – не менее 300 лет. Может быть, за эти три века картина дала русскому деревенскому человеку гораздо больше, чем книга. Ведь неграмотные по количеству своему всегда преобладали над грамотными, и это одно делало картину и доступнее и популярнее. Чтобы прочитать книгу, надо было знать грамоту, чтобы видеть картину, надо было иметь только глаза.

Лубочная картина на Руси своими корнями уходит в далекое прошлое. Первоначально лубок служил лишь для украшения царских палат и боярских хором. У царевича Алексея Михайловича была целая коллекция таких картин. И когда Алексей Михайлович стал царем, картины перешли в распоряжение маленького Петра и учителя его дьяка Зотова. В свободное от псалтыря время Зотов развлекал и занимал своего ученика картинками.

Как печатался в старину лубочный товар?

Всегда в одну краску (черную) и всегда на очень плохой, серой бумаге.

В таком виде картины поступали в раскраску от руки, чем в зимнее время занимались деревенские девушки и бабы. Конечно, эта раскраска производилась до невероятности грубо.

Д.А.Ровинский нашел, однако, в старых лубочных картинах множество настоящих перлов, в которых чувствовалась живая сатирическая мысль и где не только замысел, но и само исполнение свидетельствовали о нераскрывшемся таланте и о громадных художественных задатках. На одно из первых мест он ставит картину «Небылица в лицах».

Эта картина сатирическая, написана она, быть может, человеком старой веры под несомненным впечатлением петровских гонений на старину вообще и на старообрядцев в особенности. Картина, как полагают, появилась вскоре после смерти Петра, и сатирик изобразил великого царя в виде огромного усатого кота, лежащего на санях со сложенными на груди лапами. Мышь исполняет обязанности кучера. Мыши, конечно, составляют и похоронную процессию, и каждая держит в лапках какой-нибудь символический предмет, намекающий на Петрово время.

Сатира в лубочных картинах - явление сравнительно редкое. Смех стоял как бы на последнем месте, а во главе угла были вопросы «вечные», занимавшие ум человека во все времена и у всех народов: о жизни и смерти, о богатстве и бедности, о добре и зле, о грехе и искуплении.

Первобытный народный художник, или, вернее, рисовальщик, старался, как умел, ответить на эти вопросы.

Рядом с картинами религиозными следует поставить картины назидательные: «Жизнь и пути праведника», «Пьянство – злейший враг человечества», «Древо добра», «Древо зла» и др.

С особым вниманием разрабатывали народные художники излюбленную тему о богатстве, о стяжании, о скупости. Образ Кощея фигурирует во всех видах, и подписи под картинами свидетельствуют, что назидание здесь переходит в сатиру.

Обслуживая религию и мораль, русская лубочная картина в то же время немало послужила и отечественной истории. О событиях государственной важности (войны, перемена государей, присоединение новых областей и пр.) русская деревня узнавала не только из «высочайших манифестов». Об этом сообщали и картины Никольского рынка. И Никольский рынок был всегда ближе, понятнее и доступнее народу. Не только совсем безграмотный, но и малограмотный русский человек очень часто находил свою «политическую информацию» в коробе офени. Газет было до смешного мало, да и те, которые были, печатались на непонятном народу языке.

Книга была редкостью и продавалась только в столицах. Целые области России ни книжных магазинов, ни типографий не имели совсем. Книготорговец, если бы и хотел, не мог довести до своих читателей сведения о новых изданиях. Все было окутано густым, почти непроницаемым мраком бескнижия и безграмотности, всей русской жизнью правила маленькая горсточка людей, сидевших в Петербурге за высокими стенами дворцов. Народ же в лесах и полях «безмолвствовал» и только от коробейников или от прохожих солдат узнавал, что судьбы его вершит кто-то, что этот кто-то думает за него и расписывается в книге судеб человеческих за неграмотного.

При таких обстоятельствах картина Никольского рынка получала совершенно своеобразное и, можно сказать, универсальное значение. Она исполняла роль газеты, книги, школы и учителя гражданственности. Безграмотный крестьянин, затерянный в дебрях сибирской тайги или муромских лесов, узнавал о многих событиях только тогда, когда ему говорила об этом картина.

Пришел в деревню коробейник и рассказал, что война на Кавказе окончилась и в подтверждение своих слов показал картину «Сдача Шамиля с Мюрядами».

Пришел еще коробейник и сообщил, что в России провели «Чугунку», или железную дорогу, которая «сама собой, без лошадей ходит». И опять в подтверждение своих слов, чтобы люди не считали его вралем, показал картинку с изображением поезда…

Все, что делает в настоящее время газета, в старые годы делал коробейник со своими картинами, как до коробейника и до книгопечатания делали «скоморохи, люди вежливые», или странствующие балагуры и актеры.

Правда, следует сказать и то, что Никольский рынок искал не столько истории, сколько «диковинки», и потому, случалось, изображал на своих картинах «Александра Македонского на коне с войском на слонах». Но в подавляющем большинстве сюжеты выбирались все-таки из отечественной истории: «Мамаево побоище», «Иван Сусанин», «Петр Великий на коне с подзорной трубкой в руке впереди войска, идущего на штурм крепости» и другие. Тон картин в большинстве случаев был, так сказать, барабанный, и наши базарные живописцы любили проповедовать ту мысль, что «наша матушка Расея всему свету голова».

Мирная картина говорила о «Крещении Руси», о равноапостольном князе Владимире и т.д.

Спрос на сатиру был невелик, и предложение соответствовало спросу. Деревня очень бережет копейку, и истратить деньги на «пустяковину», на «зубоскальство» или шутку казалось ей зазорным. Иное дело – купить Николая-чудотворца, «Страшный суд» или спасителя. Эти картины можно повесить в избе рядом с образами. А так как выбор картины в деревне всегда представлялся отцам семейства, старикам, то понятно, почему сатирические картины стояли на втором плане.

Кто может купить картину с изображением пройдохи-свахи или дурака-жениха? Солдат, молодой парень из заводских, приказчик, половой из трактира, волжский матрос и вообще неженатый хлопец городского склада. Ему будет интересно, и он будет хохотать, глядя на картину, где развалился на диване разодетый жених, которому сваха читает «роспись приданого».

«Я читать буду, слушай, жених, - не вертись, что написано - не сердись».

Для городского парня самый перечень приданого может показаться верхом остроумия: «Серьги золотые из меди литые, четыре браслеты на девичьи щиблеты, платье из материи море мор с Воробьиных гор, салоп меховой, три лисьих овчинки, да на сто рублей починки, перина из ежова пуха, колочена в три обуха, кровать об трех ногах, полено в головах, на дворе петух да курица, а в поставе грош да медная пуговица. Ножик, вилка, чашка да кошка Машка. Если вам, сударь, моя роспись в честь, то извольте посмотреть и невеста здесь».

          Крестьянину и вообще человеку деревни она была чужда и непонятна даже в бытовом отношении. В деревнях не так женятся: и женихи, и свахи там другие. И оттого на широкий сбыт среди крестьянского потребителя такая картина рассчитывать, конечно, не могла. Гораздо больше успеха имели сатирические картины, затрагивающие деревенский быт и особенно баб-щеголих. Одна из таких картин - «Урок мужьям-простакам и женам-щеголихам» имела успех. На картине был изображен мужик, выводящий со двора корову и лошадь, и баба, играющая на свирели, а перед бабой - коза, пляшущая на задних ногах.

«Баба мыслит ухитриться, чтоб получше нарядиться. Стала мужу говорить, стала ласково просить: продай лошадь и корову да купи ты мне обнову».

Глупый муж согласился, и вот на том же листе изображены последствия его малодушия: пришла зима, и мужик запряг в сани бабу, чтобы ехать в лес за дровами. Тут баба образумилась и запела уже другую песенку: «Ты продай обнову, купи лошадь и корову».

Примечательно, однако, что даже привлечение к лубочной работе настоящих крупных художников и больших талантов не помогло делу. У нас был опыт. Две картины бытового и шуточного характера принес в «дар» Никольскому рынку художник Микешин, но и он не имел того успеха, на который имел право по своему таланту.

Первая картина изображала чудесно написанную русскую красавицу, полнотелую щеголиху, положившую руку на бедро и приготовившуюся к пляске.

Внизу картины подпись: «Это наша Катерина - намалевана картина».

А вверху другая: «Перед мальчиками ходит пальчиками, перед зрелыми людьми ходит белыми грудьми». Эта картина очень нравилась в городе и прошла почти незамеченной в деревне.

Другая картина того же Микешина - «О мужике Епихе». Однако же успех картины не соответствовал таланту автора.

Васнецов дал для Никольского рынка картину «Страшный суд», но не только не затмил прежнюю, старую картину, написанную на ту же тему неведомым художником, но даже не повлиял на ее сбыт.

Старая картина нравилась больше новой, и деревенский покупатель не изменил своей традиции.

Очевидно, есть в народном вкусе своя устойчивость, которая слагалась веками и от которой народ отказывается не легко.

Наша фирма делала эти опыты неоднократно и привлекала к лубочной работе самых прославленных, самых талантливых художников. Но результаты почти всегда были одни и те же.

Живо помнится, как лихорадочно готовился я к выставке 1882 года, где в первый раз должны были предстать перед судом просвещенного общества лубочные картины, издаваемые мной.

На выставку ожидали царя Александра III, должны были прийти все выдающиеся художники, писатели, и это меня вдвойне волновало.

Московский городской голова Алексеев, председатель выставочного комитета, дал мне отличное место на выставке – рядом с художественным отделом. А академик Боткин, заведовавший этим отделом, принял самое теплое участие в моем молодом, только что начавшемся деле. Он долго рассматривал мои картины, нашел их художественно грамотными и дал совет пользоваться для нашей лубочной картины произведениями старых прославленных мастеров.

Выставка прошла прекрасно. В день открытия пожаловали важные гости: царь с царицей и два сына – Николай и Георгий и с ними князь Черногорский. Весь выставочный комитет встретил царя, и начался обход. Все смолкло, притихло, все вытянулось и застыло. После того как гости осмотрели художественный отдел, Боткин повел гостей моему лубочному павильону. Всей группой они встали вокруг. Царь смотрел, и ему понравились некоторые лубки. Царица просматривала детские книги, а Боткин наскоро отобрал ей несколько книжек в подарок.

Из павильона гости последовали в печатный отдел, где у меня работала первая изготовленная в России печатная машина (до этого в России своих печатных машин совсем не было). Машина печатала портреты царской семьи и князя Черногорского. Тут же в присутствии гостей было отпечатано несколько десятков экземпляров. Мои лубки были признаны образцовыми, но, как крестьянину, мне присудили только бронзовую медаль. Может быть, не все это знают, но в России был такой закон: люди податного сословия, крестьяне не могли получать золотых медалей...

Я помню, что тогда меня это очень обидело...

Но хотя впоследствии, когда я был уже купцом, мне присудили на выставках в России и за границей больше двадцати медалей (и по преимуществу золотых и больших золотых), первая, бронзовая, «крестьянская» медаль долго сидела в моей памяти, была для меня дороже всех золотых.

В последние двадцать лет лубочные картины в нашем производстве, на мой взгляд, значительно изменились к лучшему. Я не забыл совета, данного мне академиком Боткиным, и привлек к лубочной работе все наличные художественные силы страны. Благодаря дружескому отношению к нам русской интеллигенции (литераторов и художников) над картинами для народа стали работать такие люди, о которых Никольский рынок не смел никогда и мечтать, так что картины наши стали лучшим украшением каждой деревенской хаты.

Печатали мы их в семи красках хромолитографии на плотной бумаге, и в продажу они шли по две и по четыре копейки штука.

Сюжеты выбирались как «духовные», так и «светские» и отвечали самым разнообразным вкусам огромного крестьянского океана.

Каждый год мы продавали свыше 50 миллионов картин, и по мере развития в народе грамотности и вкуса содержание картин улучшалось.

Насколько это предприятие разрослось, можно видеть из того, что, начавшись с одной маленькой литографской машины, оно потребовало затем напряженной работы пятидесяти печатных машин.

Этот гигантский рост спроса объясняется, конечно, и тем, что с заказами к нам стали обращаться народные школы. Картины служили наглядными пособиями по географии, этнографии, биологии, истории. Издательство обратило особенное внимание на портреты исторических лиц и на чудеса русской природы. Реки, озера, Кавказские горы, опасные переправы, а также губернские города, Петербург, Москва, знаменитейшие здания России – все это изображалось на картинах. Школьные стены, как и мужицкие избы, были увешаны нашими произведениями.

Не помню сейчас, как велик был общий тираж лубочной картины, но, конечно, это были цифры астрономические: сотни миллионов, а может быть, и весь миллиард наберется.

Продажа картин очень заметно отразилась и на сбыте книг. Картина тянула книгу, а книга – картину.

Но картина шла все-таки больше, так как торговля картинами не была затруднена административными стеснениями. Каждая картина рассматривалась как простой товар, и каждый торговец имел право продавать этот товар без специального разрешения губернатора.

Особенно разрастался спрос на картины великим постом, перед пасхой.

Фото - Галины Бусаровой