Каверин В. А. Безразлично: ругают Вас или хвалят…


В 1924 году я послал Горькому свою первую книгу – «Мастера и подмастерья». Она писалась в течение трёх лет, и вслед за появлением чуть ли не каждого из рассказов, составивших этот сборник, я получал от Горького письма, содержавшие строгую, но добрую критику и советы, причём не только литературные, но и житейские. С гордостью и изумлением перечитываю я теперь эти письма. С гордостью – потому что это письма Горького, а с изумлением – потому что многие из этих писем обращены к начинающему писателю, ещё ничего не сделавшему для нашей литературы.

Он учил меня – и делал это со всей щедростью великого человека. Но ему казалось, что это совсем не так – «Милый друг, вы должны чувствовать, что я пишу вам не как «учитель», эта роль всегда была противна мне, и я никогда никого не учил, кроме себя, но, к сожалению, делал это «вслух». Пишу я вам как товарищ, как литератор, органически заинтересованный в том, чтоб вы нашли вашему таланту форму и выражение, вполне достойные его». (13/XII 1923 года)

И всё-таки Горький учил, и прежде всего тому, о чём он почти не упоминал в своих письмах, - вдохновенному, бескорыстному, чистому отношению к самому делу литературы, он подсказывал темы, направлял мысль, предостерегал – и всё это осторожно, деликатно, не задевая самолюбия. Но в каждой строке звучало суровое напоминание о том, что мы работаем в великой литературе и, стало быть, не имеем права превращать её ни в игру словами, ни в средство собственного благополучия и славы. «Здесь, в Европе, наблюдается истощение, анемия литературного творчества, здесь – общая и грозная усталость. Здесь очень процветает словесное фокусничество, а у людей, серьёзно чувствующих, возникает всё более острый интерес к русской литературе. Посему: «не посрамим земли русской!» Надобно работать. Вам, новым, это особенно необходимо». (13/XII 1923 года)

Надобно работать! Но как? Разумеется, так, чтобы совершить нечто новое в литературе. Но что это значит? Разве мало было писателей, искренне убеждённых в том, что их «новое» двигает литературу вперёд, - и быстро забытых?

***

Итак, я послал Горькому «Мастера и подмастерья» и с волнением стал ожидать ответа. Можно было не сомневаться в том, что рассказы понравятся Горькому, - разве не писал он, что «целая книга сразу покажет читателю оригинальность (Вашего) таланта, своеобразие и свежесть фантазии (Вашей)».

Вот письмо, которое надолго отрезвило меня:

«Я получил Вашу книжку – спасибо! – внимательно прочитал её, но – похвалить не могу. Не сердитесь на меня и верьте, что моё отношение к Вам совершенно ограждает Вас от излишней придирчивости старого литератора, не чуждого, вероятно, известной доли консерватизма. Не сердитесь и спокойно выслушайте следующее: несмотря на определённо ощутимую талантливость автора, несмотря на его острое воображение и даже – порою – изящество выдумки, - вся книжка оставляет впечатление детских упражнений в литературе, впечатление чего-то несерьёзного. Может быть, это потому, что Вы отчаянно молоды и, так сказать, «играете в куклы» с Вашей выдумкой, что, в сущности, было бы не плохо, обладай Вы более выработанным и богатым лексиконом. Но – языка у Вас мало, он сероват, тускл и часто почти губит всю Вашу игру. Вам совершенно необходимо озаботиться выработкой своего стиля, обогатить язык, иначе Ваша, бесспорно интересная, фантастика будет иметь внешний вид неудачной юмористики: Ваши темы требуют более серьёзного и вдумчивого отношения к ним…

Я не повторяю достаточно истрёпанного указания на Вашу зависимость от Гофмана, я очень уверен, что Вы – писатель, у которого есть очень много данных для того, чтобы стать независимым, оригинальным. Но для этого надо работать, Вы же, кажется, работаете мало, - в книге не чувствуешь «восхождения к более совершенному» ни в языке, ни в архитектуре рассказов.

Затем: мне кажется, что Вам пора бы перенести Ваше внимание из областей и стран неведомых в русский, современный, достаточно фантастический быт. Он подсказывает превосходные темы, например, о чёрте, который сломал себе ногу, - помните – «тут сам чёрт ногу сломит!»; о человеке, который открыл лавочку и продаёт в ней мелочи прошлого, - человек этот может быть антикваром, которого нанял Сатана для соблазна людей, для возбуждения в них бесплодной тоски о вчерашнем дне…» (1923)

Не выдумка ради выдумки, не затейливая, но, в сущности, бесцельная игра воображения, а фантастика, раскрывающая сущность социальных отношений, - вот смысл этого характерного для Горького «подсказа». Не выходя за пределы жанра, свойственного, как ему казалось, начинающему писателю, он вкладывает в его «детские упражнения» современное политическое содержание. 

Антиквар, наёмник Сатаны, продающий мелочи прошлого, - фигура, не потерявшая своей остроты и в наше время.

Только в одном ошибался Алексей Максимович – я работал много.

Это письмо произвело на меня глубокое впечатление, - теперь я не мог не остановиться перед пропастью между серьёзной темой и ничтожными средствами для её воплощения. В каждой строке Горький требовал, чтобы я относился к своей работе с полной, глубокой серьёзностью… Как тут было не задуматься над «выработкой стиля»?

Нужно было влияние Горького, чтобы во весь рост был поставлен вопрос о простоте стиля, о его народности.

«У всех вас неладно с языком», - писал он мне в декабре 1923 года, приводя многочисленные примеры стилевых погрешностей, неудачных сочетаний и утверждая, что одному писателю за его плохой роман «следовало бы скушать бутерброд с английскими булавками…» «и вообще, с русским языком обращаются зверски» (там же). Через год, в другом письме, он возвращается к задачам стиля:

«Говоря о «быте», я был очень далёк от мысли конфирмировать литературу. Пильняка и Ко, хотя сам я являюсь «бытовиком». Но я ведь хорошо и всюду вижу, что эта школа, во всех её разветвлениях, сделала своё дело и давно уже не имеет сил питать как духовные запросы художника, так равно я надеюсь – и духовные интересы читателя. Должна отмереть и «словотворческая» литература Ремизова, тоже сыгравшая свою, очень значительную, роль, обогатив русский словарь, сделав язык наш более гибким, живым (15 января 1924 года).

Несколько позже, в начале тридцатых годов, Горький привлёк общее внимание к вопросам литературного языка, и с тех пор пушкинский принцип «Точность и краткость» - вот первые достоинства прозы. Она требует мыслей и мыслей; блестящие выражения ни к чему не служат, становятся идеалом, к которому начинает сознательно стремиться наша литература. Конечно, этот принцип по-разному понимался разными направлениями, но, во всяком случае, с прозой «изысканной» было покончено, и – нужно надеяться – навсегда.

«Ругают Вас или хвалят – это должно быть совершенно безразлично для Вас, - писал он, незаслуженно высоко оценивая мои первые, слабые рассказы. - …У Вас есть главное, что необходимо писателю: талант и оригинальное воображение, этого совершенно достаточно для того, чтоб чувствовать себя независимым от учителей, хулителей и чтоб свободно отдать все силы духа Вашему творчеству. Наперекор всем и всему оставайтесь таким, каков Вы есть, и – будьте уверены! – станут хвалить, если Вы этого хотите. Станут!» (25/XI 1923 года).

Эти строки вовсе не были продиктованы стремлением внушить мне равнодушие к критике, - иначе Алексей Максимович не тратил бы так много сил на тщательный критический разбор первых, слабых произведений. Он вооружил меня против критики легковесной, случайной, против бессодержательной «хулы и похвалы», которые ничему не учат. Он опасался, что под влиянием этой критики молодой писатель – это относилось, конечно, не только ко мне – откажется от своего права на новое слово в литературе. Он умел восхищаться – черта, всё реже, к сожалению, встречающаяся в нашей литературной жизни.

Без сомнения, он прекрасно понимал, что под моими теоретическими нападками на «быт» как литературный материал таилось полное незнание жизни. Но с какой же чуткостью… внушал он мне мысль о том, что «бытовое», то есть происходящее ежедневно, не мешает, а помогает подлинному искусству!

«Но я думаю, что «быт» нужно рассматривать как фон, на котором Вы пишите картину, и, отчасти, как материал, с которым Вы обращаетесь совершенно свободно. Нужно также помнить, что быт становится всё более быстро текучим, и что быт XIX века уже не существует для художника, если он не пишет исторический роман. Для художника вообще не существует каких-либо устойчивых форм, и художник не ищет «истин», он их сам создаёт.

Вам особенно не следует бояться быта и нет нужды отрицать его, ибо у Вас есть все задатки для того, чтобы легко превратить тяжёлое «бытовое» в прекрасную фантазию.

В заключение: я думаю, что пришла пора немножко и дружески посмеяться над людьми и над хаосом, устроенным ими на том месте, где давно бы пора играть лёгкой и весёлой жизни. Мы достаточно умны для того, чтоб жить лучше, чем живём, и достаточно много страдали, чтоб иметь право смеяться над собой. (15.1.1924 года). 

Фото - Галины Бусаровой