У зелёной ветки. Юрий Сотник. Хвостик (в сокращении)


Зал, отделенный от сцены коричневым занавесом, уже наполнялся зрителями. Оттуда доносился гомон многочисленных голосов, громыхание передвигаемых скамеек и стульев.

Драматический кружок старших классов ставил сегодня третий акт комедии Островского «Бедность не порок». Мне было поручено написать для журнала очерк об этом кружке. Я побывал уже на репетициях, перезнакомился со всеми актерами и теперь находился на сцене, где царила обычная в таких случаях суматоха.

Все, конечно, очень волновались.

Волновался, и, пожалуй, больше всех, помощник режиссера Родя Дубов – широкоплечий паренек с квадратной, покрытой веснушками физиономией. Обычно добродушный, он сейчас не говорил, а рычал, рычал приглушенно, но очень страшно:

- Канделябр-р-ры! Кто оставил на полу канделябры? Убр-рать, Петька, живо! Почистить сюртук на Африкане Коршунове: сел, кретин, на коробку с гримом. Где лестница? Где стремянка? Какой ду-р-рак утащил стремянку?!

Многочисленные подручные Родиона не обижались и метались по сцене, как футболисты по штрафной площадке.

В этот момент скрипнула дверь, ведущая в артистическую, кто-то произнес: «На, получай!» - и на середину сцены, явно под действием хорошего пинка, вылетел маленький, полный гример – семиклассник Кузя Макаров.

Помреж мгновенно сполз со стола, сунул руки в карманы брюк и, покусывая губы, медленно приблизился к гримеру.

- Опять Хвостик? - процедил он тихо.

Гример горестно поднял плечи и растопырил пальцы, окрашенные во все цвета радуги.

- Опять Хвостик? - рявкнул помреж так громко, что, наверно, в зале услышали.

Гример попятился от него и забормотал:

- Ну, Родя... ну вот честное слово!.. Все время только и думал: «Как бы не сказать, как бы не сказать...» - и вдруг... Ну совершенно нечаянно!

- Вон отсюда! - донеслось из артистической.

- Вова, прости меня, пожалуйста. Ну вот честное слово, в последний раз!

- Убирайся! Убирайся, пока цел!!!

- Володя, братик, не надо так... успокойся, - послышался из артистической голос Игнатия Федоровича.

- Володька, плюнь! Спектакль задержишь, если он тебя не загримирует, - сказал помреж.

Дверь распахнулась, и из нее стремительно, огромными шагами вышел Володя Иванов в костюме Любима Торцова. Выставив вперед одну ногу, рубя ладонью воздух, он с запалом отчеканил:

- Предупреждаю! Если сегодня какая-нибудь скотина хоть один только раз назовет меня Хвостиком, я... я уйду со спектакля. Предупреждаю! - Он повернулся и так же стремительно удалился в артистическую, бросив гримеру на ходу: - Идем!

Откуда-то из-за кулис появился Гордей Торцов, уже вполне одетый, с наклеенными усами и окладистой бородой.

С минуту он копался за пазухой, поправляя там подушку, выполнявшую роль купеческого брюшка, потом сказал басом:

- А Вовка и впрямь сорвет спектакль.

- Сорвет не сорвет, а роль испортит. - Грызя в раздумье ногти, помреж прошелся по сцене.

Володя Иванов был рослым юношей, с орлиным носом, со строгими глазами, над которыми круто поднимались от переносицы четкие брови, с темными волнистыми волосами, зачесанными назад. Кличка «Хвостик» никак не вязалась с его обликом.

Я спросил Родю, откуда взялось это смешное прозвище.

- Да-а, ерунда какая-то, - отмахнулся помреж, но все-таки пояснил: - Решали как-то пример по алгебре, а Вовка замечтался и не решал. Вот преподаватель спрашивает одного из нас: «Чему равен икс?» - «Двенадцать и две десятых». Потом математик заметил, что Вовка мечтает, и к нему: «Чему равен икс?» - «Двенадцать». – «Ровно двенадцать?» А Вовка число «двенадцать» расслышал, а остальное не расслышал. «Нет, говорит, с хвостиком». А преподаватель у нас довольно ядовитый старик. «Поздравляю вас, говорит, с открытием новой математической величины, именуемой «хвостиком».

- С тех пор Вовку так и зовут, - вставил Гордей Карпыч. - А знаете, какой он самолюбивый!

- Ага, - кивнул помреж. - Мы, старшеклассники, это быстро у себя пресекли, а мелкота - ни в какую. Мы и к вожатому их таскаем, и лупим даже, а они все Хвостик да Хвостик. И не то, чтобы назло, а так... отвыкнуть не могут.

К нам подошел Африкан Саввич Коршунов, отвратительного вида старик (надо отдать должное гримеру), с лысым черепом и козлиной бородкой.

Помреж рассказал ему о столкновении Володи с гримером, и «богач» кивнул головой:

- Факт, испортит роль. Как пить дать.

- Почему же испортит? - возразил я. - Ведь его и раньше звали «Хвостик», а как хорошо на репетициях играл!..

- А сегодня может все изгадить, - уверенно сказал помреж. - Вы не знаете, какая тут ситуация.

- А именно?

- Сегодня у нас гости из соседней школы, а среди них одна тут...

- Знакомая Володи?

- Какая там знакомая! Он с ней и слова не сказал. Просто... ну, нравится она ему.

- Нравится - и ни слова не сказал? А откуда вы знаете, что нравится?

Все трое пожали плечами и усмехнулись.

- Это каждый дурак заметит, - ответил Коршунов.

Родион кивнул и значительно посмотрел на меня:

- Теперь понимаете, что будет, если кто-нибудь при ней Володьку Хвостиком назовет?

Я согласился, что положение и в самом деле складывается серьезное. Я понял, какой удар грозит сегодня Володиному самолюбию. Может быть, впервые в жизни встретил человек девушку, которая показалась ему самой лучшей… Естественно, что и ему хочется предстать перед ней во всем блеске своего ума, талантов и целой кучи других достоинств, предстать перед ней лицом значительным, окруженным всеобщим уважением.

Не было сомнения, что, готовя свою роль, Володя думал о той, которая будет смотреть на него из зрительного зала. Думал и мечтал об успехе. А успех, как показали репетиции, ожидался немалый.

Он штудировал труды Станиславского, он пересмотрел в театрах и прочитал множество пьес Островского, он чуть ли не наизусть выучил статьи Добролюбова о великом драматурге. Обычно вспыльчивый, нетерпеливый, Володя на репетициях смиренно выслушивал самые резкие замечания режиссера и товарищей и без конца повторял с различными вариациями одну и ту же реплику, один и тот же жест, находя все новые живые черточки своего героя. Раз как-то он даже напугал своего учителя:

- Игнатий Федорович, а что, если мне разок напиться?

- Как? Прости, братик... это еще к чему?

- К тому, чтобы узнать состояние похмелья, как руки трясутся...

- Нет, братик, ты уж не того, не перебарщивай, это уж зря... Этак ты черт знает до чего дойдешь, - забормотал старый педагог.

Генеральная репетиция прошла успешно. Кружковцы без всякой зависти восторгались Володей. И вот теперь любовь и смешное прозвище грозили испортить все дело.

***

Родион снова подошел к занавесу и, заглянув в дырочку, проделанную в нем, сразу подался назад.

- Пришла уж. Сидит, - сказал он мрачно.

- Где? Где сидит? - в один голос спросили Гордей с Африканом.

- В пятом ряду. Вторая слева от прохода.

Оба «купца» поочередно заглянули в зал.

- Под самым носом села, - пробормотал Африкан Коршунов.

В это время рабочие сцены притащили кресла, и Родя снова принялся распоряжаться.

Мне захотелось увидеть особу, причинявшую актерам столько беспокойства. Я припал к глазку, отыскал пятый ряд и тихонько присвистнул от удивления.

Словом, я увидел Лидочку Скворцову - дочку моих соседей по квартире. Маленькие карие глазки Лидочки, обычно широко открытые, сейчас казались узенькими черточками: она чему-то смеялась, болтая с подругами и не подозревая, какое внимание ей уделяется на сцене.

- Все! Готово! - сказал помреж. - Лешка, третий звонок! Или нет!.. Погоди... Вася, на минутку!

К помрежу подошел рабочий сцены Вася - парень на голову выше Родиона и раза в полтора шире его в плечах.

- Она в зале. Понимаешь? - тихо проговорил помреж.

Вася сделал испуганное лицо:

- Ну-у!

- Перед самой сценой расселась.

Я тоже отправился в зал, который был уже битком набит.

Прозвенел третий звонок. Занавес дернулся, заколыхался, я услышал приглушенный голос Родиона: «Не туда тянешь, не ту веревку!» Занавес снова дернулся, и полотнища его рывками расползлись в разные стороны.

Зрители увидели Пелагею Егоровну и Арину, сетующих на то, что приходится отдавать Любовь Гордеевну за старика Коршунова. Затем начался разговор Пелагеи Егоровны с Митей, потерявшим надежду на счастье.

Это был хороший любительский спектакль. Исполнители играли без суфлера, не сбиваясь, не нарушая мизансцен, и играли искренне. Зрители слушали внимательно, явно сочувствуя двум влюбленным. В сцене прощания Мити с Любовью Гордеевной девочки шумно вздыхали, а сцена, где Коршунов внушает своей невесте, как хорошо быть замужем за стариком, вызвала легкий шепот:

- Ой, какой противный!

- Ну и гадина!

Зал притих. Я покосился на Лидочку. Она застыла, подавшись вперед, вцепившись руками в коленки, и глаза ее были широко открыты. Когда же «озорник» воскликнул: «Вот теперь я сам пойду! Шире дорогу - Любим Торцов идет!» - зрители захлопали так дружно, что на меня с потолка соринки посыпались.

Это был немалый успех Володи…

***

Зрители повскакали с мест. Артисты, взявшись за руки, выходили раскланиваться раз, другой, третий... пятый... Наконец они ушли с явным намерением больше не появляться, а зрители продолжали хлопать перед закрытым занавесом.

Кто-то вытолкнул на просцениум Володю, и началась такая овация, какой, наверно, не было за все существование кружка. Часть зрителей вышла в проход, другие подошли вплотную к сцене, третьи стали на скамьи - и все хлопали и кричали, кричали и хлопали.

Зрители повалили к выходу. Мне хотелось пробраться в артистическую и узнать, как чувствует себя Володя, но туда набилось столько поздравителей, что я отказался от этого предприятия.

Я ждал появления Володи и очень боялся, что он после сегодняшней овации сразу уйдет домой. Но он скоро появился в зале. Стройный, одетый в новый темно-синий костюм, он вошел, приглаживая свои волнистые волосы, сразу отвернулся от Лидочки, как только отыскал ее глазами, и, приняв небрежную позу…

1955 год

На фото представлена открытка советских времён