Накануне Первой мировой войны. Русско-Германский конфликт


        Конфликт между Россией и Германией нельзя анализировать, не говоря в то же время об отношении России к Австрии и Турции, как нельзя говорить о «цели войны России», не упоминая о Константинополе. Главным призом «будущей» войны царское правительство считало захват Константинополя и проливов, при помощи которых должно было укрепиться экономическое и политическое влияние России на Ближнем Востоке: старая традиционная цель русской дипломатии, к достижению которой самодержавие стремилось больше чем в течение 100 лет. В.И.Ленин блестяще охарактеризовал ближневосточную политику России, её основной стержень:

«И к завоеванию Константинополя, и к завоеванию всё большей части Азии царизм стремился веками, систематически проводя соответствующую политику и используя для этого всячески противоречия и столкновения между великими державами».

Захватническая политика царизма сталкивалась в Турции с политическими интересами Германии и Австрии, значительно усиливая экономические противоречия. Политика оказывала обратное действие на экономику.

Между Россией, с одной стороны, Германией и Австрией, с другой, были серьёзные экономические противоречия и конфликты. Эти противоречия не ограничивались только борьбой за выгодную реализацию продуктов русского сельского хозяйства на германском рынке. Они были гораздо шире, чем противоречие между русским торговым капиталом и прусским юнкером. Торговля хлебом с развитием банкового капитала перестала быть привилегией купеческого капитала. Экспорт и импорт находились в руках банкового капитала, поэтому в борьбу за выгодные условия экспорта русского хлеба в Германию втягивались и представители финансового капитала. Всё же по линии сельского хозяйства сталкивались больше всего интересы прусского юнкера и русского помещика. Таможенная борьба за пошлины на хлеб временами достигала особенной остроты. Так ещё при заключении торгового договора 1894 года дело дошло до настоящей таможенной борьбы. Следующий торговый договор был заключён в обстановке невыгодной для самодержавия: поражение в войне с Японией, развитие революционного движения внутри страны значительно обессилили царизм и заставили его пойти и на большие экономические жертвы в пользу Германии. Ввозные пошлины на хлеб по-прежнему остались очень высокими. Поэтому экспорт продуктов сельского хозяйства внутрь Германии не возрастал, зато с каждым годом вырастал немецкий экспорт внутрь России. В 1913 году из Германии было ввезено в Россию жизненных припасов на 54,5млн.руб., что заставляло особенно возмущаться наших аграриев. Это – одна линия противоречий России и Германии. С другой стороны, выгодные условия экспорта в Россию немецких промышленных товаров затрагивали интересы промышленной буржуазии. Предвоенный германский экспорт в Россию составлял более 652млн.руб. Пассив торгового баланса с Германией достигал накануне мировой войны 200млн.руб. Покрытие его поглощало почти весь актив внешней торговли. Особенно резкие противоречия во внешней торговле России и Германии были по графе промышленных изделий.

Наш промышленный экспорт в Германию выражался в ничтожной цифре 6млн.руб., а импорт из Германии – 299,8млн.руб., т.е. в 50 раз более. Немецкие промышленные изделия были широко известны по всей России и вытесняли с рынка английские и другие изделия своей доброкачественностью и дешевизной. Из года в год возраставший немецкий импорт в Россию сильно бил по карману русскую буржуазию. Поэтому так кричали о германском засилье. Председатель Совета съездов промышленности и торговли, глава крупнейшей организации буржуазии, Авдаков, стращал накануне мировой войны опасностью превратиться в немецкую колонию. Конечно, в этом заявлении было громадное, и притом сознательное, преувеличение, так как в борьбе против немецкого «засилья» деятельное участие принимал англо-французский капитал, интересы которого в борьбе против Германии совпадали с интересами русской буржуазии. Всё же бесспорно, что между русским и германским капиталом было серьёзное противоречие. Основа этого конфликта заключалась не только в сильной позиции, которую занимал немецкий промышленный и финансовый капитал внутри России, но и в том, что «интересы» растущего русского империализма встречались с германским империализмом в Турции и вообще на Ближнем Востоке.

В борьбе с Германией у помещика и буржуазии России был единый фронт со всей Антантой. Опираясь на своих союзников – Англию и Францию, царизм собирался «разбить Германию в Европе, чтобы ограбить Австрию (отнять Галицию) и Турцию (отнять Армению и особенно Константинополь)» (Ленин). Русско-германский конфликт являлся следовательно конфликтом русско-австро-турецким. Русский царизм и империалистическая буржуазия намеревались поживиться в первую очередь за счёт двух последних стран (Австрии и Турции). Ближневосточная политика царизма с середины XIX столетия всегда встречала сопротивление со стороны Австрии. Последняя в свою очередь всячески стремилась укрепить свои позиции на Балканах, скушать Сербию и т.д., преграждая тем самым путь аннексионистским стремлениям России. Однако не следует преувеличивать значение Австрии. Последняя являлась в значительной мере послушным оружием в руках Германии, которая, используя Австрию, продвигалась к завоеванию Ближнего Востока. Поэтому борьба России за Чёрное море и Константинополь была фактически борьбой с Германией, конфликт с которой выходил за пределы интересов торгового капитала.

Как правильно пишет М.Н.Покровский: «Вопрос даже о Константинополе приходится далеко расширить за пределы влияния русского хлебного вывоза и торгового баланса в 1912-1913гг. Это был большой вопрос русского империализма, зревший по мере того, как зрел последний».

В 1913 году через проливы прошло 60% морского и 46% общего экспорта России.

Следовательно, вопрос о проливах затрагивал интересы не только русского зернового экспорта, - хотя через проливы экспортировалось более 80% всего зерна, - но и всей системы русского капитализма. Отлично понимая экономическое значение проливов для России, министр иностранных дел Сазонов докладывал царю: «Проливы в руках сильного государства – это значит полное подчинение экономического развития всего юга России этому государству». Турция таким государством не являлась. За исключением нескольких месяцев 1912 года проливы всё время были открыты, но Германия с каждым годом усиливалась на Ближнем Востоке, подчиняя Турцию себе. Понятно, Россия должна была торопиться, чтобы не «опоздать».

Мы уже сказали, что экономической базой ближневосточной русской политики было не только земледелие, но и промышленный капитал. Захват проливов шёл навстречу интересам растущего империализма.

Русский империализм складывался как раз после русско-японской войны, особенно во время предвоенного промышленного подъёма. Он нуждался во внешних рынках. Поступательное движение на Дальний Восток было остановлено благодаря поражению в войне с Японией. Единственным рынком сбыта являлся Ближний Восток, где русская индустрия имела ещё возможность конкурировать с английскими и немецкими товарами.

       Собственно русский империализм добивался при помощи царизма монопольного положения на турецком рынке. После раздела сфер влияния в Персии с Англией русские капиталисты оценили благодетельные результаты монополии: за несколько лет промышленный экспорт России в Персию увеличился вдвое. Дело шло гораздо более быстрым темпом, чем развивался внутренний рынок в результате столыпинщины. Поэтому русская буржуазия так поддерживала внешнюю политику царизма против Турции и Германии, поощряя стремление царизма забрать «ключи для поступательного движения в Малую Азию и для гегемонии на Балканах» в собственный карман.

К началу войны русский промышленный капитал значительно укрепился на Востоке. Мануфактура, сахар и спирт прочно завоевали персидский рынок, керосин – египетский и турецкий. Слабее были позиции тяжёлой индустрии. Без особого покровительства не могла его завоевать. Требовалось решительное вмешательство правительства, завоевание Турции, что открыло бы блестящую перспективу для развития промышленного капитала. Русский капитализм, несмотря на быстрый темп своего развития, всегда страдал от недостатка внутреннего рынка. Столыпинщина отчасти разрешила эту проблему, но только отчасти. Подкрепление столыпинщины путём расширения колониального владения не на Дальнем Востоке, а можно сказать «дома», по соседству с Украиной и Кавказом, превращение Чёрного моря в русское озеро весьма улыбалось и русскому аграрию и ещё более промышленной буржуазии.

Ленин блестяще понял происшедшую перегруппировку сил в результате развития империализма и сумел объяснить и показать это «единство» интересов различных классов в ближневосточной политике царизма. Активную политику России на Балканах он объясняет тем, что на этом «сошлись, как известно, «Новое время» и «Речь». А это значит, что сошлись крепостники-помещики и реакционно-националистические правящие круги с одной стороны и с другой стороны наиболее сознательные, наиболее организованные круги либеральной буржуазии, давно уже тяготеющие к империалистической политике».

Это объяснение Ленина коренным образом отличается от той точки зрения, которая всё сводит к иностранному капиталу, заполонившему и нашу промышленность и подчинившему якобы себе политику царизма. Ленин подчёркивает самостоятельные задачи, которые ставили крепостники-помещики и империалистическая буржуазия России.

В XIX столетии интересы сельскохозяйственного экспорта – торгового капитала в широком смысле этого слова – определяли нашу политику в отношении Турции. В ХХ веке они не утратили своего значения, но наряду с ними выдвигаются интересы промышленности. Борьба за «торговые пути» в ХХ веке укладывается исторически в рамки старой русской политики, - политики Катерины II и Николая I, но в качестве экономической пружины этой политики значительную роль начинают играть интересы промышленного и финансового капитала.

Торговый капитал потерял экономическую гегемонию в хозяйственном развитии страны. Ведущим началом стал промышленный капитал. Полукрепостническое самодержавие сделало ему уступку в столыпинщине, создав тем самым предпосылки для третьеиюньского блока.

«Третья Дума, - пишет Ленин, - есть политически оформленный, общенациональный союз политических организаций помещиков и крупной буржуазии. Царизм делает попытку решить объективно необходимые исторические задачи при помощи организаций этих двух классов».

Вступив в союз с верхами торгово-промышленной буржуазии, крепостники-помещики и самодержавие принуждены были больше, чем раньше, считаться с интересами промышленности. И во внешней политике это особенно легко было сделать, потому что они совпадали с интересами «феодального империализма», т.е. царизма, и стоящего за ним класса крепостников-помещиков. В борьбе за проливы мы имеем полное совпадение интересов как аграриев, так и промышленников, другими словами торгового и промышленного капиталов. Таким образом русско-турецкий конфликт, который можно назвать и русско-германским, встречал в России единый фронт, начиная от ярых консерваторов и кончая «либеральными» кадетами. Недаром Ленин писал, что «в области иностранной политики кадеты уже давно являются правительственной партией». Позднее лидер партии Милюков сам признался в этом, заявив, что он поддерживал общий курс политики Сазонова, не одобряя только его излишнюю уступчивость Антанте. Это показывает, что партия российского империализма шла единым фронтом с крепостниками в борьбе против Германии и Турции, следовательно, война 1914 года была империалистической не только со стороны Германии, Англии, но и со стороны России. Своеобразие её заключается лишь в оригинальном переплетении империалистических интересов с «феодальным империализмом», что имело место у нас.

Мы изложили основные противоречия между важнейшими странами обеих воевавших коалиций. Эти противоречия с неизбежной логикой приводили к войне, вызывали её. Англия старалась удержать своё мировое господство, властвовать над громадными и богатейшими колониями и «защищалась» от нападавшей Германии, а потому вооружалась. Германия вооружалась, чтобы «перераспределить» мировые колонии, отхватить кусок от России, поработить свою союзницу Турцию. Россия «заживо» делила Турцию и Австрию и собиралась округлить свои владения на западе за счёт Германии.

Такие же захватнические и империалистические соображения определяли политику Австрии и Франции. Весь клубок этих противоречий сильнее всего обнаруживался на Балканах и в Турции, ибо там интересы переплетались не только между членами тройственного союза и Атланты, но и у отдельных членов одной и той же коалиции. Англия боялась усиления Германии на Востоке, но ни за что не хотела видеть там и Россию. Германия поощряла захватнические цели своей союзницы Австрии на Балканах, но опять-таки до определённых пределов, и т.д. Усиление влияния какой-либо страны рассматривалось как серьёзное поражение другой. Австрия смотрела за Россией, чтобы она не усилилась путём союза с мелкими государствами; Россия же старалась охранять независимость их, чтобы иметь опору в борьбе против Австрии и Турции. В случае даже мелкого конфликта в дело должны были вмешаться государства, которые сами не имеют никаких интересов, но обязаны поддерживать своего союзника.

Таким образом ещё за несколько лет до начала мировой войны Балканы и проливы сделались пороховым погребом, который грозил взорвать весь мир от первой попавшейся искры. Все это понимали, а поэтому готовились произвести взрыв в такой обстановке, которая оказалась бы наиболее невыгодной для врагов.

1929 год

Материалы ВКП(б)

Фото - Галины Бусаровой