Элитность начитанности. Джон Диксон Карр. Отравление в шутку

(отдельные эпизоды)


Пролог. Часы начинают бить

В соборе Святого Стефана шла вечерняя служба. Из открытого кафе «Старая скрипка», где мы сидели, был хорошо виден его высокий ажурный шпиль, четко вырисовывавшийся на фоне неба. По улице шуршали шины автомобилей, свет из нашего кафе падал на яркую вывеску соседнего киоска. Шпиль Святого Стефана гордо возвышался над серыми домами, которые можно было бы принять за казенные здания, если б не веселая опрятность чистеньких белых занавесочек на окнах. Собор был виден отовсюду, на его фоне совсем маленькими казались городская ратуша, музей, другие церкви, и это представлялось мне правильным и естественным: ведь мы были в Вене! В последних бликах заката на крыше собора сверкнул черный орел Габсбургов — сверкнул и угас, словно партия трубы в забытом старинном гимне…

Мой собеседник сидел в тени живой изгороди, и я видел лишь огонек его сигареты. На мраморном столике между нами стояли два стакана с кюммелем. У него под рукой высилась стопка рукописных листов, а на ней покоилась желтая книга, содержавшая в себе секрет ужасного отравления. Но мы не торопились говорить о ней, а также о прочих жутких вещах, связанных со страшными событиями в доме у подножья покрытых снегом гор — о жестянке с мышьяком, о топорике, о мраморной белой руке… Я вдыхал аромат цветущих лип и любовался шпилем собора. Сейчас Вена словно погружена в дрему, и потому самое время вспомнить былое. Знаменитые кафе пусты. Франц-Иосиф, сверкание драгоценностей и блеск мундиров в Императорской опере угасли в сумерках, как габсбургский орел на крыше собора. Призрачные экипажи со скрипом ползут по Рингу. Вот обедает король Эдуард, вот скрипки внезапно грянули вальс…

Некоторое время он сидел молча, лишь вспыхивал и гас огонек сигареты.

— Я прочитал вашу рукопись, — сказал он наконец, постучав костяшками пальцев по страницам. — Не думаю, что мне придется многое вам объяснять: у вас тут в общем-то все есть. Реплика Клариссы, конечно, служит хорошей подсказкой. Это очевидно. Ну и все эти вариации на тему ядов. Все было так ясно с самого начала, что я просто удивляюсь, как вам это не пришло в голову. Даже у меня не было всех тех сведений, которыми располагали вы, когда взялись за рукопись. Вы видели отсветы правды, но неверно применили свою абсолютно правильную теорию.

Он снова погрузился в молчание, покуривая сигарету. Мы оба думали о большом странном доме, где произошли все эти убийства, о газовом свете, о бутылке бренди…

На мгновение огни проходящей мимо машины осветили его лицо, и я еще раз с удивлением подумал, что именно этот человек был единственным, кто понял истину.

Рука Калигулы

Судья Куэйл, сидевший по другую сторону от камина, смотрел на меня пристально, подозрительно, почти враждебно. Когда-то он отличался немалой физической силой, но теперь стал каким-то ветхим.

Существует выражение «бросать взгляды», которое само по себе, если вдуматься, просто смешно. Но судья Куэйл именно этим и занимался. Его глаза метали в мою сторону нечто, что я, вероятно, должен был ловить. Не знаю, что именно: подозрения, обвинения или что-то еще. Откинувшись на спинку мягкого кресла, он нервно поглаживал руками подлокотники.

— Это было десять… нет, двенадцать лет назад. Вы тогда только начали писать и принесли мне рукопись. Вы ждали моих замечаний.

По-прежнему глядя в огонь, он пробормотал:

— Тогда мы жили спокойно и счастливо.

— Вы имеете в виду…

— Я имею в виду семью. Мою семью.

Я оглядел библиотеку. Это была большая неуютная комната с окнами до пола в стиле конца прошлого века. Затейливо отделанная люстра годилась и для газа, и для электричества. Собственно, горело и то и другое. Бледный мерцающий газовый свет приглушал электрический, вместо того чтобы его усиливать. В результате в комнате царил зловещий полумрак. Вдоль стен стояли старинного вида книжные шкафы, а над ними висели плохие картины маслом в золотых рамах, в основном портреты династии Куэйлов, а также Мальвертов (супруга судьи была из рода Мальвертов). Когда-то давно меня приводили в восхищение и эти картины, и шкафы с узорными стеклами и украшениями из эмали.

Теперь я и сам вспомнил тот вечер. Это случилось примерно за год до того, как наша маленькая компания распалась, разъехавшись по университетам. В то время мы были счастливы оттого, что наконец получили разрешение водить машины, ощутив себя настоящими мужчинами. Воспоминания нахлынули на меня с невиданной силой. Я вспомнил снежинки, кружившие вокруг фонарей, шорох шин, смех. Оркестр играл «Шепот» и «Дарданеллы»… Кто-то из кавалеров потел в первом в жизни смокинге. Тогда мы часто собирались в большом доме Куэйлов. Он казался нам поистине великолепным. Весь в завитках и финтифлюшках, он вздымал к небу башенки, украшенные филигранью. Его веранда по своим размерам напоминала бальную залу. Кровля была сделана из деревянных пластинок, выкрашенных в коричневый цвет. Высокие окна закрывались ставнями. Все это придавало дому загадочный облик. Аккуратные газоны и ухоженный сад еще больше подчеркивали таинственность больших мрачных комнат… В саду имелся отделанный камнем бассейн, а на деревьях висели японские фонарики. Был там и каретный сарай, где в детстве мы любили играть в разбойников. От шоссе к дому вела усыпанная гравием аллея; в том месте, где она круто поворачивала, сидела чугунная собака.

Теперь же я смотрел на судью и вспоминал прошлое.

У него было три дочери и двое сыновей, но где они и кто они теперь? Оказавшись в этом доме после многолетнего перерыва, я вдруг понял, что за эти годы так ни разу и не встретился ни с кем из его обитателей. Я находился в библиотеке лишь несколько минут и попал в дом по приглашению его хозяина. Я успел лишь упомянуть старые времена и отпустить, как мне казалось, совершенно невинную реплику относительно статуи Калигулы: как и много лет назад, я поинтересовался, куда делась правая рука. И вдруг ни с того ни с сего в голосе и облике судьи проступил ужас. Он сердито осведомился, почему меня это так интересует, после чего впал в молчание, водя пальцами по подлокотникам и странно моргая. Я сидел и ждал, когда он прервет затянувшуюся паузу.

В городе о нем ходили странные слухи. Несколько лет назад судья Куэйл удалился от дел; в Европе я услышал от кого-то, что он рассорился со своим младшим сыном Томом, примерно моим ровесником, — якобы из-за отказа последнего пойти по стопам отца и стать юристом. Том был даже вынужден покинуть родительский дом. Поговаривали, что он был любимчиком матери, и она не простила мужу того, как он обошелся с сыном.

Вернувшись в родной город после долгого отсутствия, я узнал, что судья Куэйл хочет меня видеть. Зачем – я не имел понятия. В городе шептались, что судья сошел с ума, что великолепный дом у подножия гор пришел в упадок.

Когда я выехал из города и дорога, сделав поворот, вытянулась прямая как стрела, в сторону гор, я вдруг решил, что угадал причину, по которой судья Куэйл пожелал меня увидеть. В прошлом он не раз говорил мне, что обязательно напишет книгу. В ней обретут голос люди, изображенные на тех картинах в золоченых рамах, что висели в библиотеке. Книга будет посвящена истории этих мест…

Что ж, я сам писал такие книги… Возможно, мой ментор и наставник хочет, чтобы я подыскал ему издателя.

Железные ворота дома Куэйлов были распахнуты. Дом не утратил своей тяжеловесной неповторимости, но теперь он выглядел неухоженным. Его не мешало бы заново покрасить; башни выглядели черными чудовищами на фоне звездного неба; лужайки были запущены, от высохшего бассейна несло плесенью. Я поставил машину у фонаря на аллее и двинулся к дому. Пол на веранде был покрыт толстым слоем пыли, и кривые полосы показывали, что несколько месяцев назад здесь таскали мебель. Я взошел на пыльное крыльцо и постучал в стеклянную дверь, состоявшую из красных и белых квадратов.

В женщине, вышедшей открывать, я с трудом узнал старшую дочь Куэйла, Мэри.

— Ты, наверное, пришел по поводу книги? Ну разумеется, как я сразу не догадалась!

У начала лестницы горела лампа, в ее свете на стенах тускло поблескивали картины в золоченых рамах. Дверь в библиотеку, как и все прочие двери в доме, была коричневой с белой фарфоровой ручкой.

Сам не знаю, что именно — возможно, какие-то смутные воспоминания детства — заставило меня сделать то, что я сделал. Вместе с нахлынувшими картинами былого я вспомнил и сигнал, который был у нас с Томом Куэйлом. Когда нам хотелось увидеться с судьей по какому-нибудь поводу, а он работал в библиотеке, мы стучали в дверь особым образом: два редких удара и три частых. Улыбнувшись Мэри, я подошел к двери и постучал именно таким образом.

Мгновение спустя я устыдился этого мальчишества, но еще больше меня поразило странно изменившееся лицо Мэри. В царившей тишине стук показался особенно громким. Затем за дверью загрохотало кресло, послышался скрип пружин… Мне показалось, что там кто-то резко вздохнул и замер.

— Кто там? — услышал я голос.

Распахнув дверь библиотеки, я увидел судью Куэйла. Лицо его было алым от отблесков пламени в камине, одной рукой он держался за каминную полку. Белые пальцы чуть подергивали. За его спиной, в углу, я заметил пыльную мраморную статую, которая, казалось, смотрела через его плечо на меня.

Первыми словами судьи было:

— Никогда так не стучите! Вы меня слышите? Никогда!

Запечатанный бренди

Так я совершил свою первую ошибку. Даже когда судья немного пришел в себя и поздоровался со мной с присущей ему сдержанной учтивостью, я понял, что он относится ко мне с каким-то подозрением. А потом, по какому-то дьявольскому невезению, я еще имел неосторожность спросить об этой статуе.

— Прошу извинить меня, — сказал он, и в голосе его послышались отголоски былой величественности. — Я должен лучше держать себя в руках. Боюсь, я оказал вам не самый радушный прием, сэр. Прошу принять мои извинения.

— Вам не за что извиняться, — возразил я. — Мне вообще не следовало вас беспокоить. Мэри сказала, что миссис Куэйл больна.

— Ничего страшного, — ответил он, нахмурившись. — Сейчас у нее врач. Она, собственно, уже давно хворает.

          —  Хорошо, когда в доме свой врач. Повезло нам с Твиллсом.

— С Твиллсом?

— Это мой зять, — пояснил судья, взглянув на меня. — Муж Клариссы.

Я нарушил паузу.

— Когда мне сказали, что вы хотите меня видеть, сэр, я решил, что это по поводу книги. Той самой книги, которую вы давно обещали написать.

— Что-что? Ах да, конечно, конечно. По поводу книги.

— Вы ее закончили?

Судья выпрямился в кресле.

— Конечно. Просто ваш стук в дверь и… еще кое-что несколько сбили меня с толку. Да, я приготовил рукопись, которая, — тут он откашлялся, — которая может оказаться пригодной для публикации, а может и нет. В современных писателях я замечаю весьма прискорбную тенденцию. Слава Богу, я не большой знаток так называемой современной литературы, но судя по отдельным книгам Вирджинии, что попадались мне на глаза…

Я повернулся в кресле. Судья не утратил былой проницательности. Похоже, он понял, что именно я подумал, ибо, кисло улыбнувшись, сказал:

— Поймите меня правильно. Я не говорю о моральных ценностях, хотя, — не без горечи заметил он, — они тоже исчезли. Но существуют стороны жизни, настолько хорошо известные любому из нас, что мы вовсе не нуждаемся в том, чтобы нам напоминали о них на каждой странице. Все, что бы я ни читал, все, что я вижу вокруг, находится в вопиющем противоречии с привычными нормами. Я перестал ориентироваться в этом мире. Никто ни во что не верит, никто ничего не уважает. Раньше были какие-то прочные ценности. Моя семья… Я не понимаю свою семью. Я совсем забыл о своих хозяйских обязанностях. От всего этого есть хорошее лекарство.

По другую сторону камина стояло старинное резное бюро. Отомкнув его, судья Куэйл извлек пузатую бутылку и два бокала.

— Это, — сказал он, — настоящий бренди. Такого в наши дни уже не бывает. Видите печать на пробке? Это печать моего деда. По крайней мере, с этой бутылкой они уж ничего не смогут поделать.

Последние слова прозвучали весьма зловеще. Судья внимательно оглядел пыльную бутылку; он даже подошел с ней к столу в центре комнаты и посмотрел на свет. Затем он разлил бренди по бокалам и взял сифон. Когда я отказался от содовой, он доверху наполнил свой бокал и подошел ко мне со словами:

— Я хотел спросить вас еще об одной вещи.

— О книге?

— Нет, забудьте о книге. Это так… утешение… Насколько я знаю, — он опустил голову, исподлобья глядя на меня, — с тех пор, как мы виделись в последний раз, вы занимались достаточно необычными вещами. Вы ведь… имели некоторое отношение к работе полиции.

— Исключительно как зритель, — рассмеялся я.

— Да, к работе полиции, — повторил судья. — Вы, оказывается, знакомы с этим человеком… Как же его зовут?

— Бенколин? — подсказал я.

— Шеф парижской полиции, — медленно проговорил судья.

Он на мгновение задержал взгляд на бокале, затем его воспаленные глаза стали осматривать комнату. Но когда они натолкнулись на статую, в них вдруг появился тусклый блеск, как у рыбы

— Итак, сэр?

— Я бы хотел с ним встретиться. Я… — Он вдруг понял, что в руке у него бокал, и сделал большой глоток. — Я… Они хотят напугать меня до смерти. Но у них ничего не выйдет. Я им не позволю. Послушайте!

Он сделал еще глоток. Он дрожал, нижняя губа его тряслась. Он явно терял контроль над собой… На моих глазах судья распадался на составные части. На его морщинистом лбу проступили бусинки пота, челюсть отвисла…

— Я боюсь. Вам этого не понять. Они все против меня. Все до одного. Я не подозревал, что мои дети могут быть такими. Они ополчились против меня. Я не знаю ни минуты покоя.

Я поднес бокал к губам, но в этот момент услышал, как за дверью судья прорычал:

— Ты лжешь! Лжешь! Я не верю. Она не могла сказать ничего подобного.

Твиллс что-то бормотал, но судья перебил его.

— Я не верю, — повторил он. — Ты лжешь. Это заговор, и ты принимаешь в нем участие. Я не верю ни единому слову.

В его голосе появились угрожающие интонации, и он вошел в библиотеку, распахнув дверь так, что зазвенели украшения на люстре. Твиллс вошел следом, твердя в спину судье:

— Вы должны меня выслушать, сэр. Уверяю вас…

Оказавшись у камина, судья резко повернулся и, подняв руку над головой, крикнул:

— Убирайся отсюда! — Затем он сделал шаг по направлению к Твиллсу, но остановился и сказал уже ровным голосом: — О Боже!

Зрачки его глаз странно расширились, на какое-то мгновение судья застыл на месте. Рука его метнулась к горлу. Он отчаянно пытался что-то сказать, но слова никак не шли. Ухватившись за край каминной полки, судья вертел головой, глаза его остекленели. Он стонал сквозь зубы, на губах показалась пена. Пальцы правой руки судьи отпустили край полки. Куэйл упал на колени, задыхаясь, ловя воздух широко открытым ртом; потом он повернулся, упал и, ударившись головой о каминную решетку, затих. Одна его рука чуть не попала в огонь.

Мы словно окаменели. Моя рука, державшая бокал, так дрожала, что я пролил бренди на ковер. Твиллс пытался расстегнуть воротник, губы его беззвучно шевелились.

— Он пил из этого бокала? — спросил он, показывая на бокал.

— Да.

— Вы пили из этой же бутылки?

— Нет. Я не успел. Я…

— Хорошо, — решительно произнес Твиллс. — Он еще в сознании. Помогите мне перенести его ко мне в кабинет.

— Послушайте, доктор, — сказал я, — что за чертовщина творится в этом доме?

— Да уж, тут разыгрывается безумный спектакль. А вы успели как раз к кульминации.

Он включил яркую лампу и направил ее свет на судью Куэйла. Телефон стоял там же, где и раньше, в чулане под лестницей. Позвонив в больницу, я медленно побрел обратно в библиотеку.

Безумный спектакль… Жуткая пьеса, которую, вдруг подумалось мне, с удовольствием поставил бы Том Куэйл. Том частенько устраивал любительские домашние спектакли… И еще он удивительно хорошо рассказывал разные страшные истории. Я стоял в полумраке холла, а в моей голове проносились события этого вечера. Мой стук в дверь, так испугавший судью. Статуя без руки. Кстати, куда же все-таки пропала эта рука? Нет, это и впрямь безумный спектакль!

Самая обычная, казалось бы, библиотека. И тем не менее в ней присутствовала какая-то тайна, нечто загадочно-ужасное. И тут взгляд мой упал на бокал с темно-красным бренди, который я оставил на полу возле кресла, и мне стало слегка не по себе. Совсем недавно я собирался выпить этот бренди, и тогда… по коже поползли мурашки. Я резко поднял голову — и увидел в углу статую. Рядом с часами стоял бокал судьи. Он был почти пуст.

Что же это за яд? Я взглянул на стол в центре комнаты, где рядом с сифоном стояла пузатая бутылка. Подойдя к столу, я взял ее в руки. Ферлак 1870 года. Я понюхал бутылку, но тут же вспомнил, что шерри-бренди наверняка перебьет миндальный запах цианида. Да цианид и действует иначе, почти мгновенно.

Если бы кто-то пожелал убить… Нет, глупости! Я взял бутылку, оба бокала и запер все это в бюро, откуда судья вынимал их. Ключ я положил в карман.

В доме стояла тишина.

В полумраке я разглядел лицо Мэтта Куэйла. Мэтт был высок, у него были голубые, чуть навыкате глаза, каштановые волосы и румяное лицо. Я точно знал, что он скажет мне: «Джефф, сукин сын!» — рассмеется и хлопнет по плечу, хотя мы не видели друг друга десять лет.

Я не ошибся.

— Послушай, Джефф, — сказал он, пытаясь изобразить шутливую интонацию. — Ты случайно не вбил себе в голову чего-то такого, и не сделался частным детективом? Господи, и это человек, с которым мы играли в детстве!

— Бог мой, конечно, нет! Почему ты так решил?

— Откуда мне знать. Вы, писатели, на всякое способны. — Он улыбнулся вроде бы весело, но на самом деле нервно. — Вы люди с причудами.

— Причуды тут ни при чем, — сказал я, — и ты сам это знаешь.

Затем из-за ширмы появился доктор Твиллс. Он медленно расправлял закатанные рукава; лицо его было бледным, уголки рта опущены.

— Он будет жить, — сказал Твиллс. — М-да, еще немного, и случилось бы непоправимое.

Он устало опустился на стул и затянулся сигаретой.

— Это был… — начал я, но Твиллс перебил меня:

— Да, это яд. Я так сразу и подумал. Причем не какой-то заурядный яд, а редкий и сильный. Это гидробромид гиоскина. Доза от четверти до половины грана смертельна. Сначала человек приходит в возбуждение, начинается подобие бреда, затем у него пересыхает в горле, во рту, зрачки стекленеют, потом головокружение, обморок, паралич, а через несколько часов и смерть.

— Первый раз слышу о таком яде.

— Неудивительно. Он встречается крайне редко. Гиоскин, собственно, используется лишь в инъекциях — я имею в виду официальным, законным путем. Его вводят при белой горячке, при менингитах, маниакальных состояниях. Не больше, чем две сотых грана.

Твиллс уставился на кончик своей сигареты.

— Тогда каким же образом?.. — спросил я.

— Каким образом кто-то из домашних получил доступ к этому яду? Увы, — удрученно признался доктор, — у меня самого есть пять-шесть гранов гиоскина.

Фотография Д.Карра