А. Левандовский. Великий Век Просвещения


         Трудно найти в истории Франции время более мрачное, нежели начало XVIII века.

Страной всё ещё правил престарелый король Людовик XIV, по-прежнему властный и более чем когда-либо мнительный и капризный. Создатель Версаля, некогда величавший себя «королём-солнцем», ныне, попав в руки иезуитов и ханжи-фаворитки мадам Ментенон, чёрный цвет предпочитал всем другим; и Франция, опозоренная неудачными войнами, разорённая солдатскими постоями, ограбленная жадными интендантами, словно оделась в траур.

1713 год – год рождения Дидро – ознаменовался полным крахом политики «короля-солнца»: монархия была вынуждена официально объявить о банкротстве. Государственные расходы более чем в пять раз превышали доходы. Закрывались цехи и мануфактуры. Тысячи крестьян в деревнях и ремесленников в городах были обречены на голодную смерть. «Во Франции, - писал современный наблюдатель, - семь миллионов человек живут исключительно милостыней, а двенадцать – не в состоянии милостыню подать». Разумеется, подобные мысли нельзя было высказывать вслух. Общественное мнение молчало: никто не хотел по тайному королевскому приказу исчезнуть в Бастилии.

И вдруг 1 сентября 1715 года случилось долгожданное.

В восемь часов тридцать минут утра, выйдя на балкон Версальского замка, главный камергер двора герцог Бульонский громким голосом произнёс:

- Король Людовик XIV умер. Да здравствует король Людовик XV!

Что тут началось!..

Трудно описать всеобщее ликование, волнами перекатившееся из Версаля в Париж. Толпы празднично одетого народа собирались в парках и на бульварах, люди обнимались и поздравляли друг друга. Из открытых дверей кафе и окон домов слышались песни и крики восторга. Даже во многих церквах по требованию прихожан читали благодарственные молитвы за то, что бог прибрал короля…

Не один Париж, вся Франция сбросила траур. Французы, казалось, с ума сошли от счастья, расставшись с «королём-солнцем».

***

«Король умер – да здравствует король». Древняя сакральная формула, пытавшаяся доказать, что монархия живёт вечно, меняются лишь носители верховной, богом данной власти. Но сегодня в эту фразу вкладывали иной смысл.

Умер ненавистный, жадный, жестокий, всем опостылевший тиран. Значит, уже хорошо. Возможны перемены. В нынешней ситуации – наверняка. Ведь Людовик XV ещё ребёнок, а регентом при нём должен стать Филипп Орлеанский. Вот ему-то, Филиппу Орлеанскому, и аплодировала вся страна.

Герцог Орлеанский, дальний родственник нового короля, слыл либералом и другом философов. Он покровительствовал науке, литературе и искусству. Когда-то он даже публично продемонстрировал своё несогласие с политикой Людовика XIV и вследствие этого находился в опале.

Теперь от него ждали общего изменения правительственного курса. Ждали реформ. Ждали облегчения беспросветно тяжёлой жизни.

Конечно, это были напрасные ожидания!

Прошло короткое время, и стало очевидно, что никаких изменений не будет: попав в тиски хронического безденежья, регент и думать забыл о реформах. Кризис абсолютизма усугублялся. А когда, после ранней смерти регента, к власти пришёл глубоко развращённый Людовик XV, многие поняли, что время царствования его прадеда было отнюдь не самой скверной эпохой в жизни Франции.

Всё это так. И однако событие 1715 года не теряет своего смысла перед лицом истории. Смерть Людовика XIV, вызвавшая бурную радость миллионов граждан, привела к серьёзным сдвигам в сознании людей. Веками накопленные недовольство, сомнения, надежды на лучшее прорвались наружу. Выпустив духа из бутылки, монархия и церковь оказались не в силах загнать его обратно.

И идеологи третьего сословия, которых недаром зовут просветителями, имели все основания утверждать: - Мрак суеверия и предрассудков рассеивается. Мы вступили в век Просвещения.

Век Просвещения ознаменовался небывалым расцветом общественной жизни. Если последние годы «короля-солнца» погрузили страну в духовную спячку, если в ту пору люди, боясь шпиков и доносов, прятались и предпочитали помалкивать, то теперь вдруг стали говорить в полный голос, и говорить обо всём.

У библиотеки Мазарини, единственной публичной библиотеки в Париже, с раннего утра выстраивались очереди. Читатели подсказывали журналистам темы, раскрытия которых желали бы на страницах прессы, и не только подсказывали, но и властно требовали их.

Вкусы читающей публики менялись на глазах. Искусство, ещё так недавно находившееся в центре внимания, отошло на второй план, уступив место популяризации научных, моральных, политических идей. Полемика стала господствующим тоном в литературе.

Повсюду возникали кружки единомышленников. Недаром такую популярность вдруг обрели кафе, превратившиеся в клубы!

Но, пожалуй, особенно расцвели в эти годы салоны – своего рода клубы, основанные на частной квартире. Столичное общество проводило в салонах не только вечера, но и дни. Здесь собирались учёные, философы, писатели, либеральные аристократы и фрондирующие священники.

Каждый салон имел свои дни приёмов.

         Герцогиня Люксембургская устраивала ужины по субботам; по воскресеньям и средам обедали у барона Гольбаха; мадам Жофрен, «кормилица философов», собирала их по четвергам, отдавая понедельники художникам и артистам; по вторникам принимал Гельвеций; остальное время можно было провести у слепой, злой и остроумной мадам Дюдеффан или у её бывшей компаньонки мадам Леспинас. Известностью пользовались также салоны писательницы Тансен, актрисы Кино и супруги богатого откупщика, мадам Эпинэ.

В салонах светские люди острили и рассказывали пикантные анекдоты, аббаты-вольнодумцы высмеивали религию, дамы обменивались впечатлениями о последнем романе Ричардсона или новой пьесе Вольтера, философы знакомили со своими теориями, а естествоиспытатели – с последними открытиями и тонкими опытами в разных областях науки.

Именно теперь уточняется смысл терминов «философия» и «философ». Смотреть на вещи философски, быть философом, ныне означало приобрести рациональный, научный взгляд на вещи, отказавшись от произвольного и сверхъестественного, объединять факты причинно-следственной связью, уметь найти место для вновь открытого явления в уже установленном ряду. Понятия «философ» и «учёный» сблизились, став почти синонимами, и в этом нет ничего удивительного, ибо Просвещение было всесторонне подготовлено неслыханно быстрым развитием естественных и точных наук.

***

Исчисление бесконечно малых величин, математические теории Бернулли, Эйлера и Даламбера, наблюдения Лапласа, превратившие астрономию в точную науку, изучение Ньютоном световых лучей и измерение скорости света, установление законов акустики и теплоты, создание Франклином и Кулоном первых электрических приборов и др. – необъятно расширили кругозор человека и представление о мире, в котором он живёт.

Сам земной шар стал объектом кропотливых исследований. Определение истинной формы Земли, установление её сплющенности у полюсов и вытянутости по экватору, выяснение причин морских приливов и отливов, изучение слоёв и пород земли заключились грандиозной картиной, написанной Бюффоном, в которой он изобразил всю историю нашей планеты от времени, когда она представляла из себя расплавленную лаву, и до эпохи, когда на ней, после многих других исчезнувших или выживших видов, появился человек.

Сильно шагнула вперёд наука о формах жизни материи. Линней разрабатывает ботаническую номенклатуру и первым даёт миру полную классификацию растений, Реомюр научно объясняет процесс дыхания, Лавуазье – пищеварения. На этих и подобных исследованиях постепенно строятся общие понятия об органической жизни в целом. Бюффон и Ламарк выявляют отдельные законы современной физиологии и зоологии; вслед за Ламетри они устанавливают, что между мёртвой и живой природой нет разрыва, а их теория развития предвосхищает учение Дарвина…

Так складывалась стройная система знаний, осью которой стали ньютоновский закон всемирного тяготения и великая теория Ломоносова-Лавуазье о сохранении материи; вокруг них в той или иной мере сгруппировались другие открытия века, как бы их продолжая и дополняя.

Все эти открытия не могли не привлечь к себе особенно острого внимания просветителей. Неудивительно, что многие из них, являясь ведущими философами эпохи, были не чужды естественным и точным наукам.

Монтескье наблюдал влияние холода и тепла на живые ткани и писал об исследованиях морских приливов, тяжести и об относительном движении.

Вольтер не только один из первых популярно изложил оптику и астрономию Ньютона, но сам проводил расчёты и ставил многочисленные опыты; в его домашней лаборатории можно было найти все известные в то время приборы, необходимые физику, химику и биологу; он представлял в Академию наук записки об измерении движения и о свойствах теплоты.

Руссо слушал курс химика Руэля, увлекался составлением гербариев и копил практические знания, необходимые для его будущих трактатов.

Дидро преподавал математику и жадно поглощал всё новое в науке, не пренебрегая и технологией промышленного производства.

Даламбер занимал по праву первое место среди математиков и увлекался механикой.

Кондильяк составил краткий курс арифметики, алгебры, механики и астрономии.

Гольбах и Ламетри были и химиками, и натуралистами, и врачами, и физиологами.

Трудно найти философа, который не отдал бы дани современной науке; причём многие из них не только усваивали научные знания, но и являлись активными их пропагандистами.

Научные открытия и достижения властно требовали систематизации. Анализ, свойственный предшествующему времени, должен был уступить место синтезу. В науке он уже был, но он требовал своего отражения в литературе; нужно было познакомить с ним широкий круг читающей публики.

«Энциклопедия» блестяще разрешила эту задачу – она дала синтез идей и знаний XVIII века.

Гений Дидро состоял в том, что он первым понял необходимость подобного труда и взял на себя основное бремя по созданию «Энциклопедии». Брошенный им призыв был дружно подхвачен другими, предложившими свои знания, свой опыт, свой труд редактору «книги книг».

На фото представлен портрет короля Людовика XV работы Ван Лоо