Анатолий Левандовский. Запрещённое «Завещание» Жана Мелье


          У истоков Просвещения одиноко стоит необычная фигура Жана Мелье.

          Мелье не был энциклопедистом. Он не дожил не только до выхода в свет первых томов «книги книг», но даже до зарождения мысли о ней.

Тем не менее пройти мимо Мелье нельзя; это обеднило бы наше представление об «Энциклопедии» и о энциклопедистах. Не только потому, что многие из них были духовными учениками скромного кюре из Этрепиньи, но и потому, что печать его взглядов видна на многих станицах томов её.

И ещё одна черта, которая не может быть не отмечена. Большинство просветителей вышло из буржуазной среды. Были меж ними дети ремесленников (как Руссо или Дидро), судейских (как Вольтер), врачей (как Гельвеций). Мелье же родился и провёл жизнь в деревне. Единственный среди просветителей защитник крестьян, близкий им по духу, он боролся своими методами ради их блага.

Мелье был земляком Дидро. Он родился в 1664 году в деревне Мазерни в Шампани, в семье крестьянина-кустаря. Его отец, Жерар Мелье, изготовлял саржу и продавал её скупщикам в Мезьере. Отец маленького Жана, едва обеспечив себе скромный достаток, пожелал, чтобы сын его имел нечто лучшее, чем профессия кустаря-шерстяника. Здесь помогли родственные связи: у Жана обнаружился дальний родственник каноник Реймса. С его помощью юный Мелье был устроен в духовную семинарию города Реймса, церковной столицы Франции, крупнейшего города Шампани.

Реймс с его огромным собором, площадями, широкими улицами и красивыми зданиями поразил юношу, который, однако, ничем не выдал своего изумления. Среди других семинаристов он прослыл чужаком. Крестьянский сын, он действительно держался обособленно, да и о чём было ему говорить с этими отпрысками «благородных» и богатых буржуа, составляющими большинство воспитанников? Всё своё время Жан отдавал учёбе и книгам. Здесь, в семинарии, он пристрастился к философии Декарта; здесь были заложены основы тех знаний, которые Мелье упорно будет пополнять всю жизнь.

В двадцать три года он окончил семинарию и был возведён в священнический сан; затем, в 1689 году, получил самостоятельный приход в деревне Этрепиньи.

Старый Жерар Мелье мог торжествовать. Сбылись его заветные мечты. Его сын из сословия податных попал в привилегированное первое сословие государства! Ему больше не угрожали голод и нужда. Теперь благодаря заботам прихожан господин кюре имел домик из трёх комнат, кухню, амбар и небольшой сад. Теперь он мог достойно принимать своих родственников, благо деревня Мазерни лежала всего в нескольких лье от его прихода!

Старик радовался, не очень вникая в мысли своего преуспевающего сына. А если бы и вник, то, наверное, был бы охвачен ужасом. Ибо мысли эти были весьма далеки от благодарности к всевышнему за свой жребий.

С самого начала своей пастырской деятельности Жан Мелье чувствовал себя крайне неловко, чтобы не сказать больше. Да, благодаря стараниям родных, он преступил заветную черту и из податных попал в привилегированные. Но в каком качестве?

Изо дня в день с высоты церковной кафедры он внушает крестьянам (тем самым крестьянам, из которых вышел и сам!), что существующий строй со всеми его атрибутами разумен и угоден богу; что не следует роптать и волноваться, но нужно исправно платить положенное церкви, сеньору и государю; что если тебя бьют по правой щеке, подставляй левую – только послушные и терпеливые узрят царство божие!..

Он, крестьянский сын, выступает в роли предателя!

Мелье часто брал с полки томик Лябрюйера и перечитывал одно и то же место:

«Какие-то дикие существа обоего пола рассеяны по нашим полям; чёрные, с сине-багровыми лицами, сожжённые солнцем, они словно привязаны к земле, которую рыхлят и роют. У них есть как будто членораздельная речь, и когда они поднимаются на ноги, то показывают человеческое лицо; и в самом деле – это люди. На ночь они прячутся в свои логова, где питаются чёрным хлебом, водою и кореньями».

Да, эти несчастные не имеют хлеба, который сами же производят!

Мелье отличался хорошей памятью. Он помнил, как его отец, став зажиточным, всячески старался скрыть это от людей и не потому, что их стыдился, а потому, что пуще огня боялся сборщиков податей, которые, узнав о его состоятельности, ободрали бы его как липку! Мальчиком Жан много раз видел этих жадных ищеек, разорявших за недоимку дома крестьян и уносивших всё, вплоть до дверных замков и ручек.

Король разорял крестьян налогами и постоями; сеньор – феодальными повинностями; священник – десятиной и «доброхотными» дарами.

С некоторых пор властитель здешних мест сеньор де Тули стал получать весьма тревожные вести касательно одной из своих деревень, Этрепиньи. Кюре этого прихода явно начал дурить. Он отказался от десятины, считая себя и без неё достаточно обеспеченным; он запретил прихожанам делать ему подношения; на хорах церкви, рядом со скамьёй сеньора, он поставил (неслыханная дерзость!) скамьи для простых крестьян!

Осмотрительный сеньор не хотел всему верить на слово, он решил проверить сведения своих агентов и неожиданно нагрянул в Этрепиньи.

И что же?

Этот деревенщина кюре вёл себя настолько дерзко, что владетельный сеньор чуть не лишился дара речи. Среди прочего проклятый поп не пожелал оказать сеньору обычные почести во время богослужения: он заявил, что все люди равны перед богом!

Разгневанный сеньор де Тули покинул церковь и тут же известил обо всём самого реймского архиепископа – верховного начальника Мелье.

Архиепископ предпринял ревизию. Ревизоры, побывавшие в Этрепиньи, не только полностью подтвердили донос де Тули, но и добавили к нему новые факты. Оказалось, кюре Мелье, дерзкий и нерадивый, запустил все приходские дела. Вместо того, чтобы благочестиво проводить службы, он твердит крестьянам о каком-то равенстве, о справедливости и восстанавливает их против властей!

Архиепископ приказал бунтарю немедленно явиться.

18 июня 1716 года Жан Мелье и его обвинитель сеньор Антуан де Тули предстали перед архиепископом. Кюре и здесь вёл себя предерзко. Он вынул заранее приготовленную речь, бичующую дворянство, и прочитал её.

Случись всё это двумя-тремя годами раньше, участь Мелье была бы плачевной. Но вспомним: всего год назад умер Людовик XIV и в воздухе повеяло либерализмом. Ждали реформ, в том числе и в области церкви.

Господин де Майи, архиепископ реймский, был тонким политиком. Он всегда остро чувствовал новые веяния. Он знал, как надо поступить. Спокойно выслушав пылкую речь кюре, он задумался, поиграл перстнями на пальцах, а затем с улыбкой нагнулся к прелату, исполнявшему обязанности секретаря.

- Бедняга, очевидно, в горячке, - шепнул он. – Будем снисходительны.

Приговор по доносу сеньора де Тули и правда был более чем снисходительным. Мятежному священнику предписывался месяц «уединения» в реймской семинарии, той самой, которую он когда-то кончал! После этого он должен был отслужить покаянную службу в своей приходской церкви.

По истечении месяца Мелье вернулся в Этрепиньи. Тем временем, владетельный сеньор де Тули успел умереть (от обиды! – говорили одни; от злобы! – возражали другие). Прихожане с нетерпением ждали, что скажет по этому поводу их кюре и какою будет его «покаянная служба».

Он спокойно поднялся на кафедру.

- Братья, - громко произнёс он, - вот вам наглядный урок: такова участь бедных приходских священников. Архиепископы, которые сами являются сеньорами, презирают их и не прислушиваются к их словам; уши архиепископов открыты только для дворян…

Немного помолчав, он прибавил:

- Вознесём же молитву за упокой сеньора нашего…

Ещё помолчал. И ещё прибавил:

- Вспомним, что он стяжал свои титулы и богатства, обижая вдов и сирот… Да простит ему господь!..

          Так закончилась «покаянная служба» кюре Мелье.

Впрочем, это была последняя из его «выходок», на ней священник из Этрепиньи остановился, а затем совершенно успокоился. Так, по крайней мере, казалось окружающим. Больше он не бунтовал. Тихо и размеренно тянулась его жизнь. Всё так же читались молитвы (не очень часто и не слишком внятно), всё так же исполнялись обычные церковные требы.

- Образумился! – сказал как-то архиепископ своему секретарю. – Ну теперь, надеюсь, вы видите, что я поступил правильно?

Однако почтенный господин де Майи глубоко заблуждался. Нет, и не подумал «образумиться» строптивый кюре, напротив, пожар в его душе разгорался всё сильнее. Только теперь он кое-что понял. И решил изменить тактику.

Он понял, что в этом проклятом обществе, где всем заправляют богатые и знатные лицемеры, где беспредельна власть короля и церкви, любой индивидуальный бунт обречён на провал. Да и не только индивидуальный. Сколько раз поднимались не то что целыми деревнями, но и целыми областями! При «короле-солнце» крестьянские восстания вспыхивали почти ежегодно. Но что проку? Все они неизменно подавлялись.

Чего добьётся он, бедный кюре, своим одиночным протестом?

Только того, что будет уничтожен. И притом без всякой пользы для дела. Нет, так он не поможет народу. Но он в силах помочь ему совсем иначе. Гораздо радикальнее. И вернее. В чём основная беда народа? В его темноте, невежестве, в том, что он не знает всех хитростей своего врага.

Значит, надо выявить эти хитрости и указать на их последствия. Надо просветить людей. Надо объяснить им, кому, когда и как следует наносить ответный удар.

Ведь он, Мелье, многому учился, много читал и обо многом думал. Он уяснил себе сущность происходящего в этом гнусном мире. Если он всё это предаст бумаге и оставит людям как своё завещание – а завещание священно, - у бедняков откроются глаза. И тогда дело не ограничится стихийным бунтом!..

Тихо проходят дни. Месяцы. Годы. А он всё сидит в своём маленьком кабинете и пишет, пишет, пишет. Перед ним – десятки фолиантом.

Но главное не в книгах. Главное – в замыслах и в душе. То, что увидено, продумано, прочувствовано.

Он пишет:

«…Все вы, доселе неразумеющие, научитесь наконец, познавать своё собственное благо, все вы, ещё несмышлёные, научитесь же, наконец, быть мудрыми!..»

Он размышляет. Начиная с религии, он постепенно переходит к обществу, его политическому строю, государству.

От природы все люди равны. Когда-то, в очень далёкие времена естественного состояния, народ сам пользовался плодами своих трудов. Он должен вернуться к этому состоянию. Он должен построить общество тружеников, сообща обрабатывающих землю, сообща производящих «земные блага» и сообща живущих на основе этих благ.

Но как же прийти к подобному состоянию?

Ответ Мелье прост и ясен: через народную революцию.

«…Постарайтесь объединиться сколько вас есть, вы и вам подобные, чтобы окончательно стряхнуть с себя иго тиранического господства ваших властителей и королей. Ниспровергните повсюду эти троны несправедливости и нечестия, размозжите все эти коронованные головы, сбейте гордость и спесь со всех ваших деспотов и уже не допускайте, чтобы когда-либо они царствовали над вами…»

Таково завещание кюре из Этрепиньи трудовому люду страны и мира. Это гимн грядущей революции, прозвучавший за 60 лет до её начала.

Как быстро проходит человеческая жизни! Ему уже седьмой десяток. Нужно кончать предпринятый труд. Скорее!..

Он пишет письмо священникам соседних приходов:

«…Если вы хотите ответить на это послание, адресуйте его народу, который возьмёт на себя защиту моего дела, или, вернее, своего дела, ибо речь здесь идёт вовсе не обо мне, не о частном моём интересе… Пусть же народ сам защищает своё дело…»

Триста шестьдесят шесть больших, собственноручно написанных и дважды переписанных листов. Три полных экземпляра. Сизифов труд!..

Три экземпляра необходимы.

Мелье не хочет подвергать «Завещание» случайностям.

Один экземпляр он доставит в нотариальную контору административного центра округа, сопроводив его распоряжением, чтобы написанное было оглашено прихожанам после его смерти; второй с такою же волей, - отправит реймскому архиепископу; третий – передаст другу.

Расчёт его прост: если погибнет один экземпляр – останутся два других, если погибнут два – останется третий.

Один из трёх должен дойти до народа…

Выполнив задуманное, больной, ослепший Мелье запирается в своём доме. Он порывает все связи с внешним миром – ему никто больше не нужен. Не принимая лекарств, он не принимает и пищи.

Он умер в 1729 году.

Точная дата смерти осталась неизвестной.

Рукописи, отправленные в нотариальную контору и в Реймс, пропали бесследно; по-видимому, официальные лица, просмотрев крамольный текст, пришли в ужас и уничтожили «Завещание».

Но то, что было вверено руке дружбы, не погибло.

Правда, заслуга самого доверенного лица оказалась не столь уж велика: он, как и другие, струсил и не выполнил воли покойного – письма священникам соседних приходов не были отправлены и «Завещание» не было оглашено.

Но друг всё же понял значение рукописи. Он не сжёг и не разорвал её. Он отвёз её в столицу и передал самому хранителю печати Франции господину Шовлену.

Казалось бы, Шовлен мог поступить так же, как и архиепископ реймский: уничтожить манускрипт.

Но здесь покойному Мелье повезло.

Господин Шовлен и сам не чуждался идей просвещения. Как и многие либеральные аристократы, он кокетничал с философией и философами. Антиправительственный и антицерковный памфлет не на шутку заинтересовал его. Министр передал рукопись своему приятелю, академику Келюсу. Келюс, человек ещё более широких взглядов, чем Шовлен, приказал тут же составить несколько копий с «Завещания».

А дальше… Дальше количество копий быстро умножалось. С десятков счёт перешёл на сотни. Уже в первый год после смерти Мелье «Завещание» тайно продавалось.

И хотя имя мятежного кюре нельзя было произносить вслух, число читателей росло, а с сороковых годов началось подлинное триумфальное шествие Мелье.

Появилось его рукописное «Жизнеописание».

 В 1742 году Вольтер издал «Извлечение» из рукописи Мелье, которое быстро заполнило книжные рынки. Конечно, Вольтер ограничился самым умеренным из мыслей Мелье, да и те сильно сократил и «подправил» на свой манер. Кюре из Этрепиньи был слишком революционен для буржуазного просветительства. Никто из последовавших за ним философов так и не поднялся в критике современности XVIII века и предвидении будущего до высоты, доступной этому провинциальному кюре. Но так или иначе из «Завещания» широко черпали и Дидро, и Руссо, во многом близкий Мелье, и Гольбах, который написал даже труд, озаглавленный «Здравый смысл кюре Мелье». Сам же Мелье продолжал оставаться под запретом, и даже Великая буржуазная революция 1789 года не пожелала его признать.

Только в 1793 году, когда к власти пришли демократы-якобинцы, кюре из Этрепиньи получил было право гражданства в новой республике. Конвент принял декрет об увековечении памяти Мелье, предлагая установить его статую в храме Разума… Впрочем, статуя установлена так и не была. Да и храм Разума вскоре закрыли. Для якобинцев коммунистические идеи Мелье также оказались неприемлемы…

Фото - Жан Мелье