Высоким слогом. Облака продаю, опахала, напитки


 

Рафаэль Альберти

***

Дочь булочницы, встарь

я изъяснялся флагами

с тобою, как сигнальщик.

Была ты булки лакомей,

а я - морской сухарь.

 

Мне не житье на суше,

а лишь одно удушье,

совсем как в западне.

С тобой я, помнишь, мальчиком

играл при звезд сверканье...

Но хуже, чем в капкане,

у вас на суше мне!

Пер. Б. Пастернака

 

Поезда

Дневной экспресс остановился

там, где репейники стеной.

 

«Милая девушка, ландыш лесной,

воды ключевой у тебя я напился

и сердце оставил в кувшине с водой».

 

Ночной экспресс остановился

там, где оливы над рекой.

 

«Милый рыбак, лодочник мой,

сердце свое я, видать, обронила

в тесную лодку, в челнок твой сырой».

Пер. В. Столбова

 

***

Как любил я упругость двух ловких, стремительных ног!

Пусть пожалует смерть— в черных туфлях навстречу я выйду,

в черных туфлях шагну за барьер и ступлю на арену,

где беснуется смерть;

в ее реве глухом —

стон колодцев бездонных

и вздохи слепых подземелий,

в ее реве протяжном —

плач бесплодной земли,

звон гитары.

 

Как любил я упругость двух ловких, стремительных ног!

Выпадает одним умереть на ногах —

в сапогах, в альпаргатах,

на пороге распахнутой двери, у раскрытого настежь окна,

среди улицы, залитой солнцем.

Выпадает другим…

 

Пусть пожалует смерть — в черных туфлях навстречу я выйду,

в черных лаковых туфлях и в розовых плотных чулках

нанести постараюсь я смерти

смертельный удар.

Берегись!

 

Как любил я упругость двух ловких, стремительных ног!

(Легкие ноги Игнасьо,

ноги тореадора, —

сколько силы в вас было,

сколько задора.

Кто бы подумать мог,

что эту крылатую легкость

бычий настигнет рог!)

Пер. М. Донского

 

Песня уличного торговца

Облака продаю,

опахала, напитки,

шемаю, скумбрию

и кораллы на нитке.

 

Чешую вечеров

со слоновою костью

и воздушных шаров

разноцветные гроздья.

 

И любое число,

и минувшие сутки,

и свое ремесло,

и его прибаутки.

Пер. Б. Пастернака

 

Капитану

На своем корабле — постаменте зеленом

из ракушек, моллюсков и тины морской —

рыб летучих пастух, победитель циклонов,

капитан, ты был в море увенчан грозой.

 

Побережий далеких призывные стоны,

словно чайки, летят за твоею кормой:

«О чем говорил ты, моряк непреклонный,

по радио ночью с Полярной звездой?

 

Ты, свободный кочевник, сын северных плачей,

ты, полудня лимон, ты, избранник удачи,

ты, любимец сирен и любовник морей…

 

Это мы, побережья, — и горы и степи —

умоляем тебя: разорви наши цепи,

уведи нас бродить по просторам зыбей!»

Пер. В. Столбова

 

***

Я бога о жабрах молю.

Мне обязательно надо

увидеть невесту мою,

наяду подводного сада.

 

Утром она, словно птицу,

выпускает зарю в небеса,

когда на камнях серебрится

подводного луга роса.

 

Я не встречу тебя никогда,

садовница темных глубин,

морского рассвета звезда.

Пер. В. Столбова

 

Мечта моряка

Стою, моряк, над древнею рекою,

что в море Андалузии родной

впадает разметавшейся волною,

 

и мнится мне: я - капитан лихой;

дано мне рассекать хребет пучины

под ярым солнцем, под седой луной.

 

О, юг полярный! О, крутые льдины

морей полночных! Белая легла

весна на оснеженные вершины:

 

хрусталь - их души, камень - их тела!

О, тропики, где воздух раскаленный

и пышных рощ лазоревая мгла!

 

И вот, мечтой упорной окрыленный,

лечу, лечу на корабле своем,

заворожен сиреною зеленой,

 

что в раковине спит на дне морском.

Волна, волна, прими меня, вскипая,

сирена, встань, оставь свой влажный дом,

 

оставь свой грот, волшебница морская,

с любовью моряка заговори,

свой свет подводный в сердце мне вливая.

 

Вот лик небес зарозовел, смотри,

вот в чаще моря голубой, широкой

всплывает тело нежное зари.

 

Коснись же урны, белой и высокой,

лба моего, коснись рукой своей,

хрустальной, зыбкой, уведи глубоко

 

на дно, в свой синий сад, и пусть скорей

в подводной мгле свершится свадьба эта.

Свидетели - луна морских зыбей

 

и ясный ангел, лодочник рассвета...

По воздуху, по землям, по морям

я понесусь, не знающий запрета,

 

привязанный к зеленым волосам

моей сирены. Поднимай же флаги,

моряк, пусти корабль свой по волнам,

 

отдай его соленой пенной влаге!

Пер. Н. Рыковой

 

Мигель Эрнандес

Вальс влюбленных, неразлучных навеки

Заблудились навек

среди сада объятий,

алый куст поцелуев

закружил их чудесно.

Ураганы, озлобясь,

не могли разорвать их,

ни ножи с топорами,

ни пламень небесный.

 

Украшали руками

неуютность земную.

По упругости ветра,

ударявшего в лица,

измеряли паденье.

В бурном море тонули,

напрягая все силы,

чтоб теснее сплотиться.

 

Одиноки, гонимы

скорбью неисцелимой

новогодий и весен,

безысходностью круга,

были светом горящим,

пылью неистребимой,

безоглядно, бесстрашно

обнимая друг друга.

Пер. Г. Кружкова

 

***

Пусть скажет мне морская гладь,

каким я должен быть.

Убивать?

Любить?

Пер. В. Резниченко

 

***

Я прах, я глина, хоть зовусь Мигелем.

Грязь - ремесло мое, и нет судьбы печальней.

Она чернить меня своей считает целью.

Я не ходок, а инструмент дороги дальней,

язык, что нежно оскорбляет ноги

и рабски лижет след их на дороге.

 

Я, словно вал огромный, океанский,

зеленый вал с холодным влажным блеском,

под твой башмак, что унижает ласку,

стремлюсь, целуя, в жажде быть любимым,

ковром в узорах пены с жадным плеском

стелюсь, но все напрасно - мимо, мимо...

 

Идешь ты надо мной, над глиной жидкой,

как будто по доске ступаешь шаткой,

хоть я под каблуком твоим, под пыткой

тянусь к тебе, опережаю шаг твой,

чтоб растоптала ты с жестокостью бесцельной

любовь, что порождает прах скудельный.

Пер. М. Ярмуша

 

***

И слух и зренье — мука для печали,

что ищет забытья, а не просвета,

и морем в полдень с отмели прогретой

спешит в глухие, сумрачные дали.

 

Но все, чем год за годом ни пытали, —

ничто перед последней пыткой этой:

тесниной между шпагой и мулетой

шагать, чтобы обвиснуть на кинжале.

 

Сейчас затихну я, — еще минута! —

уйду, чтоб ты не видела отныне,

чтоб мне дозваться не хватило силы.

 

Иду, иду, иду, все туже путы —

но я иду, стою, тону в пустыне.

Прощай, любовь. Прощай же. До могилы.

Пер. Б. Дубина

 

Венера

На вялом закате, в унынье

шагами сумерки меря,

ищу я в тускнеющей сини

отшельницу предвечерья.

 

(На призмах закатной дымки

лучи семицветные ожили.

Округу сверчки-невидимки

кашлем сухим растревожили.)

 

Ищу я звезду... И глазами

скольжу по дальним пределам...

(Туча под небесами

сдобным играет телом.)

 

Ищу... (На откосе стадо:

бубенчиков разноголосье.)

Ищу... И нежданная радость -

Венера в синем хаосе!

Пер. П. Грушко

 

Последняя песня

Нет, он не пуст, - окрашен

мой дом, мое созданье,

окрашен цветом горьких

несчастий и страданий.

 

Он вырвется из плача,

в котором встал когда-то

с пустым столом без крошки,

с разбитою кроватью.

 

В подушках поцелуи

распустятся цветами,

и простыня совьется

над нашими телами

густой ночной лианой

с пахучими венками.

 

И ненависти бурю

мое окно удержит.

 

И лапа разожмется

Оставьте мне надежду.

Пер. О. Савича

 

Заток Луны

Вращенье бликов, зыбь и переливы,

мерцающие, как колокола…

Плывут по небу лу́ны горделиво,

когда в пути меня застигнет мгла.

Но лунный взгляд, баюкающий ивы,

вдруг вспыхнет, чтобы в грудь из-за угла

вонзить клинок, отточенный и гибкий, —

холодное оружие улыбки.

***

Твой счет, луна, не выправишь никак,

но дробь безукоризненная эта,

где свет — числитель, знаменатель — мрак,

когда один рассвет и два рассвета

прибавятся к шести, изменит знак,

и вычитаньем будешь ты раздета

по пояс, а затем, сквозь черный тюль,

блеснет нагое тело, круглый нуль.

***

Наперекор соломенной воде

лимонных рощ встает луна, пылая,

но, отражаясь в палевой слюде,

скользит, как сабля, песнь ее немая.

Пусть эта рябь, танцовщица нагая,

тебе, луна, сопутствует везде:

она в тебя, как в бубен, бьет, но с нею

ты скована, подобно Прометею.

***

Восславить ночь немолкнущим хоралом

и лунные рассыпать семена,

чтоб завтра снова ясная луна

цвела, сияя солнечным кораллом, —

как цеппелин, чьим призрачным овалом

клокочущая тьма обведена:

пусть гордеца тореро зависть гложет,

что он на нем верхом скакать не может.

Пер. В. Резниченко

Фото - Галины Бусаровой