Элитность начитанности. Яромир Йон (псевдоним Богумила Маркалоуса).

Lotos non plus ultra (отрывки)


Многие наши авторы-юмористы наивно полагают, будто для достижения комического эффекта, дабы читатель «давился от смеха», – надо непременно сгущать краски.

Если бы и я сочинял юмористические рассказы, я постарался бы, не жалея красок, подробно и досконально описать все, что приключилось со мной во сне.

Но мне решительно ничего не приснилось.

Я спал как убитый.

Проснувшись рано, когда было еще совсем темно, я подбежал к умывальнику.

На мраморной доске стояла большая миска, похожая на головку эмментальского сыра – низкий, в стиле модерн, сосуд для умывания в виде раскрытого цветка лотоса.

Я радостно воскликнул:

– А здесь, оказывается, лотос! И какой редкий лотос! Кобальтово-голубой лотос!

Голубой лотос – священный цветок таинственной Индии.

И все, что произошло потом, невозможно объяснить иначе, кроме как местью индийских богов нам, цивилизованным европейцам, позволившим своим фабрикантам изготовлять умывальники в виде экзотического голубого лотоса, в котором родился сам Будда, а всяким постояльцам-коммивояжерам, торгующим корицей, галантереей или культурой, умывать свои прыщеватые физиономии в лоне этого священного цветка.

…я считаю себя крупным специалистом не только по вопросу, где и как лучше переночевать, но и по вопросу, что и как надо выливать, не проливая при этом ни капли и не обжигая пальцев.

Поэтому мне сразу же стало ясно, что первую порцию воды после мытья рук и стирки кармана надо слить из лотоса медленно и осторожно.

Я взялся за края посудины.

«Чертовски трудно держать этот умывальник в руках!» – подумал я и стал потихонечку, маленькими струйками сливать мыльную воду в фарфоровый чан.

Вытряхнув последнюю каплю, я отошел назад и увидел на паркетном полу лужу, величиной со школьную карту Европы.

«Если с тобой приключится какая-нибудь неприятность, не сваливай вину на других, сердись только на самого себя, на свою собственную неловкость», – говаривал мой отец.

Так не будем отчаиваться! Терпенье и труд все перетрут!

Ну конечно! Мне уже ясно, как надо выливать воду из данного умывальника!

«Края его сделаны в виде лепестков лотоса. И загнуты они вовнутрь, а не наружу, как у обычных тазиков. Поэтому воду следует вылить сразу, одним махом. Так-то вот, милый папочка!»

Вымыв лицо и уши, я поставил ногу на чан и, крепко ухватившись за края посудины, разом перевернул ее.

Отступив, я увидел лужу, покрывшую четвертую часть комнаты.

«Тьфу ты! – выругался я мысленно. – Сошлась вода с водою, беда с бедою, а дурак с дураком!»

Начали мерзнуть мокрые колени. Я залил водой и свои тапки, и носки, и кальсоны. Черт бы тебя побрал! Скорей!

Поплыли ботинки у окна. К портфелю у самой кровати подбирается разветвленная дельта Нила. Под шкаф устремилось русло священного Ганга.

Я сбросил тапки, снял носки, выжал их и, форсировав вброд водную преграду, перевернул посудину вверх дном.

Ну конечно! Как же я не догадался!

Lotos non plus ultra.

Умывальник «Лотос», да еще «наилучший»!

«Проклятье! Что же делать?..» – Я сел на кровать, обдумывая сложившуюся ситуацию.

Внутренний голос шептал мне: «У тебя репутация вполне порядочного человека. Беги, если хочешь спастись!»

Нет! Совесть моя чиста. Я сразу же понял, что эта миска похожа на священный цветок – голубой лотос. Но откуда мне знать, что она «non plus ultra»?

Из умывальников этой марки воду вылить вообще невозможно. Их давали в приданое невестам в начале века, и служили они не для мытья, а для красоты, для создания поэтически возвышенной атмосферы. Установленные раз и навсегда на мраморном столике в спальне новобрачных, они так и стояли там без всякого употребления целыми десятилетиями, поскольку все члены семьи умывались в кухне на стуле или из какой-нибудь посудины, подвешенной на проволоке, которая напоминала собачий намордник. Поэтому в роскошной и вместительной чаше для умывания марки «Non plus ultra» обычно хранили оторванные пуговицы, сломанные гребешки, старые билеты в кино и, конечно же, массу рваных чулок.

Умывальник «Non plus ultra» придавал респектабельность каждой супружеской спальне.

И тут меня осенило!

До меня наконец дошел смысл предостережения добряка Отомара: ом мани падме хум! О, какое сокровище скрывал в себе цветок лотоса! Сокровище это – Будда, который прямо в нем и родился и всегда изображается – ах, ты моя дырявая башка! – сидящим в цветке лотоса.

А того, кто осквернит даже изображение этого священного цветка – места таинственного рождения Величавого, – должна постичь суровая кара.

Но мне некогда было раздумывать и предаваться скорби.

Я стал искать, чем бы устранить наводнение.

Ничего подходящего! Ни одной завалящей тряпочки. Обычно их всегда можно найти в каком-нибудь укромном уголке, где скапливается всякий хлам – старые платья, сломанные зонтики, шляпки, вышедшие из моды, рваные башмаки.

У Жадаков все углы были чисто выметены.

Нашел! Ура!

Я стал рассматривать плюшевые гардины. Они на сатиновой подкладке, и прекрасно впитают воду! Ничего не стоит влезть на подоконник и снять их. Времени достаточно. А потом их можно вывесить наружу, и они просохнут за час.

В раздумье я подержал в руках махровое полотенце с вышитой желтым шелком монограммой. Я бы выжимал его в окно. Но мне стало жалко полотенце, им так приятно вытираться, будто погружаешь лицо в пуховую перинку.

Взгляд мой упал на персидские ковры.

Когда через час, постучавшись, горничная принесла серебряный поднос с завтраком, она вскричала:

– Доброе утро, пан писатель! Господи Иисусе, разве мы вчера не постелили ковры?

И тут ее испуганному взору открылась следующая картина: большой афганский ковер был перекинут через подоконник, красный белуджистанский висел на спинке кровати, тегеранский, кирпичного цвета, покрывал кафельную печь, а с ширмы свисал нежный тебризский ковер.

– Бетушка, – начал я издалека, – сегодня мне снилось о вас столько хорошего – а, скажите, как у Жадаков чистят персидские ковры?

– Хозяйка сама терла их кислой капустой – она другим не доверяет!

– А когда их чистили в последний раз?

– Вчера, к вашему приезду – тут все проветривали, натирали паркет…

– Верно, кислая капуста – старое, испытанное средство. Но если вы хотите, Бетушка, освежить краски этих изумительных восточных орнаментов, то передайте хозяйке, что я очень рекомендую регулярно полоскать ковры в простой воде с добавлением аммиака.

Высказав это, я зевнул во весь рот, мол, все это ужасно скучно, и продолжал врать дальше:

– Совершенно случайно у меня с собой оказалась эта замечательная водичка – аммиак, по-чешски: «нашатырный спирт», его еще используют для оживления людей. Он без рецепта продается в любой аптеке. Жидкость эта великолепно выводит пятна, поэтому я всегда беру в дорогу пузыречек – могу вам показать – вдруг капнешь соусом на костюм, или еще что-нибудь в этом роде.

Держался я очень самоуверенно, хорошо зная, что Бетушки по природе своей существа застенчивые и робкие.

– Надо же! – искренне удивилась хорошенькая девушка в кокетливом белом чепчике, не по возрасту наивная, и быстро составила завтрак на стол.

– Я выстирал ваши ковры. Люблю по утрам вместо зарядки делать какую-нибудь домашнюю работу. Ну как, Бетушка? Правда, стало лучше? – ласково спросил я ее, с опаской поглядывая в сторону постели, возле которой мне пришлось особенно усиленно потрудиться, вытирая лужу.

– Ой, правда – очень здорово!

– Вот и я так думаю!

– А как они блестят!

– Этот блеск, Бетушка, называется шелковистым.

– Вот хозяйка-то обрадуется. Премного вам благодарны, пан писатель. А скажите, жидкость эта очень дорогая?

– Почему вас это интересует?

– Хозяйка у нас очень экономная. А хозяин хороший.

– Так и должно быть! Богатый да полюбит скупого, – произнес я, легонько щелкнув Бетушку по подбородку с ямочкой. – Нет, совсем не дорогая, но советую вам прийти в аптеку со своим пузыречком – так будет дешевле.

– И скажите, пожалуйста, еще, как это называется?

– Аммиак, по-чешски – «нашатырь», потому что от его запаха шатает.

***

Потом я сочинил на клочке бумаги записку, где сердечно благодарил хозяев за гостеприимство и извинялся, что, ввиду неотложных дел, вынужден уехать пораньше.

Я спешил на вокзал по утреннему морозцу, по темным безлюдным улицам.

Уничтоженный морально и физически, я подумал: чего только не натерпится человек всего лишь за какие-нибудь сутки, отправившись в провинцию повышать ее культурный уровень.

***

Мужчины редко кому рассказывают о своих сердечных муках. Мешает стыд. И уверенность, что никто на свете им не сумеет помочь.

Как-то я впутался в одну малоприятную историю с девушкой из Нуслей и потом клял себя с утра до ночи последними словами, страдая от всего происходящего, как от укусов надоедливой мошкары. Я не понимал, как я мог забыться с этой особой, правда, очень хорошенькой, но глупой, как гусыня.

Зачем я только связался с этим ограниченным, скандальным и тщеславным существом женского рода? Она перевернула вверх дном мой тихий кабинет, святилище духа, вконец измочалила мои нервы. Она водила ко мне в мансарду своих приятелей из бара вместе с их подружками, и они разворовывали мою библиотеку и пачкали страницы рукописей липким сиропом.

Идиот, и куда я только смотрел? Так было с Додей. Первое время она была застенчивой и робкой, боялась даже присесть, все больше молчала, скромно потупив глаза, полные какой-то бесконечной печали… Мне казалось, что силой своего воображения, своей способностью к вживанию и перевоплощению, я глубоко проник в измученную девичью душу, раскрывая сокровенные тайны пробуждающейся женственности, жаждущей добра, красоты, любви и хоть немного солнечного тепла.

Ах, как хороши были минуты, когда мы сидели с грустной, робкой Додей в моей уютной мансарде! Она загадочно молчала, а я рассказывал ей о темных глубинах человеческой души, о превратностях жизни, об определенных фатальных ритмах, присущих человеческим судьбам. 

Я тогда пытался распространить принцип «вживания» Липпса на человеческие отношения вообще, за что я бесконечно благодарен Доде. Да, это упорно развиваемое, сознательное и выборочно проводимое вживание, это проникновение одной души в другую, – если соединить его с диалектикой Гегеля и применить к отношениям между людьми, и прежде всего между мужчиной и женщиной – является поистине мировым открытием, настоящим переворотом в науке.

В то счастливое время я как лунатик бродил по Праге, ошеломленный собственным открытием, над которым я думал дни и ночи, пытаясь его усовершенствовать, и не обращал внимания ни на гнусную погоду, ни на ссору с друзьями в кафе, ни на свой пустой карман.

Додя была теплой, солнечной стороной моей жизни.

Для практических занятий по дальнейшему совершенствованию оригинального метода вживания я купил занавески с персидскими узорами, синюю настольную лампу и, создав в уголке возле полок с книгами вполне мистическую обстановку, читал там Доде стихи Маринетти и Аполлинера.

Ее широко раскрытые глаза завороженно смотрели на меня, худенькая фигурка каменела.

О, эти драгоценные минуты полного слияния душ! Через месяц ее язычок, к моей великой радости, немного развязался. Я подбадривал ее, когда она с такой очаровательной робостью пыталась что-то произнести, подсказывал ей слова, а когда она краснела от смущения, успокаивал и помогал наводящими вопросами.

Ее интересовали прежде всего вещи сугубо практические: наряды, начиная с замшевых туфелек, которые я подарил ей к празднику, шелковые чулочки, прическа, помада и карандаш для бровей. Она любила ходить со мной в кино, в бар, к Бергерам на торт со взбитыми сливками. Я научил ее варить черный кофе, мешать коктейли и курить из длинного мундштука.

Но на исходе второго месяца моих увлеченных, взволнованных декламаций ей уже не сиделось на месте, она беспокойно ерзала, кашляла, непрерывно зевала.

– Пойду разогрею сосиски! – живо вскочила она с места.

С тех пор она решительно отказалась участвовать в сеансах вживания. Речь ее запестрела таким количеством чисто нусельских выражений, что у меня уши вяли, а глаза лезли на лоб.

«Врды, врды, ой, дуда, ой, дуды!»

А с какой смелостью и решительностью она стала соваться во все мои дела! Я прямо-таки немел от презрительных оценок, которые она раздавала лучшим умам человечества! И эти ее – «лучше бы ты деньги зарабатывал»!

Однажды я увидел ее на Пршикопах в роскошном желтом автомобиле, рядом с каким-то субъектом в очках и в берете, сидевшим за рулем. Это было утром в субботу. Пришла она только в понедельник вечером и стала решительно все отрицать. Якобы у нее заболела мамаша, и она должна была готовить обед. И чтобы я сходил к ним домой и убедился.

А когда у меня ночевал Отомар, я, наоборот, никак не мог ее выставить из квартиры.

Кто, да что, да он просто мужик из деревни – дубина неотесанная! Деньги-то хоть у него водятся?

Я проклинал непостоянство женской натуры.

Я часто писал Отомару меланхолические письма, настойчиво звал его к себе. Оказавшись в столь бедственном положении, чувствуя себя вконец измученным, – мне опротивела жизнь и осточертела работа – я прямо-таки прильнул душой к своему старшему, более опытному другу. Я все больше уважал его за то, как виртуозно владел он искусством жить. Несмотря на свою горькую судьбу, он сумел сохранить душевное равновесие, сберечь свой внутренний мир, мир человека, глубоко образованного, высоко стоящего над житейскими мелочами, позволяющего себе добродушно и в то же время иронически относиться к жизни и к самому себе.

И что за волшебный амулет, который хранит Отомара?

Разум – вот что это такое! Разум, и ничего, кроме разума, – вот что помогает владеть собой, обуздывать свои страсти, а в дополнение к этому – постигать еще и сущность бытия.

К черту инстинкты! Пусть летит в тартарары вся эта муть – эмоции и сантименты, слезливая лирика, все эти мистические погружения в таинственные глубины загадочной души! Только разум, только рациональная организация жизни, строгая логика мысли и поступков могут вытащить тебя, Яромир, из трясины ссор и споров, крокодиловых слез, из потока всевозможных оскорблений, самое невинное из которых – это «изверг рода человеческого»…

Разум! Разум!

О, небеса, сжальтесь надо мной и зажгите во мне светильник разума!

***

Теперь Отомар приезжал каждые две недели навещать больную жену.

Я ждал, что он пригласит и меня пойти вместе с ним в Велеславинскую больницу.

Но когда, приехав уже в третий раз, он опять меня не позвал, я не выдержал:

– Я хотел бы навестить твою жену.

Он отрицательно покачал головой.

– Ну так передай от меня хотя бы этот букет.

Он взял гвоздики, завернутые в прозрачную бумагу, положил на кресло и забыл, уходя.

Вернулся он только под вечер.

– Ты передал мой привет?

– Да!

– Она меня не забыла?

– Она тебя прекрасно помнит, – прохрипел он и после долгого молчания стал цедить сквозь зубы:

– Да, она тебя часто вспоминает, но сначала я должен поблагодарить тебя за твои университеты… Хорошенькую же ты подложил мне свинью! Но это уже позади. Оказывается, ты что-то ей внушил, непонятно что, – про какую-то башню, с которой она должна все время смотреть. Она и смотрит, и ей делается дурно, потому что у нее аэрофобия – боязнь высоты… Это была блестящая идея – послать на башню женщину, которая не решалась смотреть даже со второго этажа. К тому же у нее и мисофобия, страх перед грязью… воображает себя девочкой, будто вернулась назад, в прошлое, будто она все та же Марженка из Драсовки. Забыла, что замужем, что у нас двое ребятишек… Требует чернила и ручку или карандаш – собирается писать в Румынию. Влюбленно смотрит на врача, договаривается с ним о свадьбе, думает, что это Франтишек, а со мной советуется, как с адвокатом.

Я ужаснулся, явственно представив себе все, о чем он мне сказал.

У каждой женщины есть два возлюбленных. Один – идеальный, воображаемый, о котором она мечтает с юных лет, этакий сказочный принц, ищущий свою Золушку, прекрасный как ангел. Она продолжает мечтать о нем и в серые дни своего унылого замужества, радуясь, когда в известных романтических обстоятельствах ей вдруг повстречается некто, отдаленно напоминающий ее идеал, который она продолжает искать в романах, в фильмах, в театре. И другой – возлюбленный реальный, кому она впервые отдала тело и душу, жаждущую любви. И оба они, как два товарища по несчастью, как два кровных брата, стоят в роли утешителей у ложа тоскующей девушки, потом женщины, потом старушки…

Меня не удивляло, что Отомар мучился от ревности: он ревновал к давно умершему деревенскому парню Франтишеку – к первой марженкиной любви, ревновал к боярину, и, может быть, ко мне.

Мы значили для его любимой жены нечто гораздо большее, чем он – посторонний адвокат!

В те дни я получил от какого-то студента философии оттиск его статьи в журнале «Ческа мысль» – «Диалектическое исследование эстетических ценностей».

«Многоуважаемый господин писатель! Я тот самый гимназист, который слушал вашу лекцию шесть лет тому назад и сидел в первом ряду, а потом еще подходил к вам во время перерыва. Может быть, вы и вспомните меня. Я еще тогда решил посвятить себя изучению чистой философии…»

Вот видите! Стало быть, я не напрасно приезжал в тот город. В итоге поездки мы имеем: счастливую супружескую пару, которую уже вторично навестил аист, одну кандидатскую диссертацию, и еще – дружбу с Отомаром, прочистившую мне мозги! И это, разумеется, не все, и, если покопаться как следует, определенно найдешь что-то еще, не пропавшее даром! Наверняка какие-то мои слова запали в чьи-то души, проникли в кровь, вошли в сознание, дали свои всходы, а потом вновь всплыли в рассуждениях, мыслях, оценках, поступках. Вполне вероятно, что в эту самую минуту одна из выпускниц учительского института ведет урок и излагает детям мои же идеи, только облеченные в более простые слова.

Бьюсь об заклад!

Я не был свечкой, коптившей небо, неизвестно для чего и зачем; горевшей без всякой цели, просто так; и никому не нужной, разве только – горсточке дилетантов устроителей, создававших видимость деятельности, чтобы переплюнуть соседний город да чуточку погреться в неверных лучах сомнительной писательской славы.

***

Она изменилась в лучшую сторону. Стихами она по-прежнему не интересуется, зевает от них во весь рот, но в живописи понимает толк. Особенно в японской. Вот сейчас я принесу ей «Фудзияму» Хокусаи, она вскрикнет от радости, захлопает в ладоши, как дитя, и непременно меня поцелует.

Погруженный в свои думы, я прошел Мысликовую улицу и свернул на Лазарскую.

Ах ты черт! Совсем забыл, ведь она просила купить новую длинную пилку для ногтей и губную помаду. Куда я девал образец? Неужели потерял? Ага, вот он! Зайду в галантерею, там дешевле. Надо еще билеты в кино на завтрашнюю премьеру. Вчера мы так и не позанимались, сегодня наверстаем упущенное. Додя уже безошибочно различает романский стиль, готику, ренессанс, знает, что такое бидермейер. Но храни тебя, девочка, бог и все святые, если вздумаешь еще раз излагать в кафе свои взгляды на искусство и спорить с моими товарищами. Меня пот прошибает, как только ты пускаешься в рассуждения. Но надо бы подыскать для тебя какую-нибудь работенку, а то ты до одиннадцати валяешься в кровати и читаешь детективы. Определил было я тебя ученицей в парикмахерскую, а ты походила два дня, а потом осталась дома. Мол, голова болит, и не желаю прислуживать всяким бабам, и плешивый мастер пристает, а его старуха ревнует, и вообще! Поговорю с Мацеком. Может быть, удастся пристроить тебя на киностудию. Фигурка есть, личико тоже, а от кинозвезды больше ничего и не требуется. Сегодня вечером будем заниматься правописанием…

В витрине книжной лавки на Водичковой улице я заметил свежий номер авангардного журнала «Сигнал». Я вошел в магазин. Просмотрел журнал и разозлился. Это называется друзья! Статью мою о клоунах Фрателлини не напечатали, а эту идиотскую фотографию поместили, хотя я был против. У меня есть товарищ, фотографирует он, как Мохой-Надь. Однажды он меня поймал, закрыл пол-лица стеклом и говорит: «Сунь в рот мою трубку! Опусти ее! Чуть выше!» Я так стиснул зубами мундштук, что она отлетела. Мучил он меня битых полчаса. Мол, делает экспериментальный снимок для выставки в Милане. Теперь его опубликовали, а я трубок не курю.

Раздосадованный, я мчался по Водичковой улице.

Дойдя до Мустка, я очутился в толпе разносчиков газет.

– О-о-официальная таблица выигрышей строительной лотереи!

– Новая скан-дальная афера!

Я прибавил шагу.

Пер. Л. Будаговой

Фото - Галины Бусаровой