Переделкинские встречи. Самая прекрасная женщина в мире


Шёл 1840 год. Минуло десять лет с тех пор, как над Варшавой заполыхало зарево восстания, и заговорщики захватили Бельведерский дворец – резиденцию великого князя Константина Павловича. Несколько месяцев спустя остатки разбитых повстанцев сложили оружие. Столица Царства Польского лежала поверженной у ног российского фельдмаршала Паскевича и назначенного сюда губернатором графа Витта, одновременно и командующего войсками воеводства.

Циприан Норвид учился тогда во втором классе гимназии, и было ему всего десять лет.

Теперь это был молодой девятнадцатилетний человек. За минувшее время он остался круглым сиротой: мать умерла, когда ему было четыре, через десять лет скончался в долговой тюрьме отец.

Только что опубликовано, правда анонимно, первое стихотворение Циприана, посвящённое юношеской любви – Бригиде Дыбовской, дальней родственнице. Но лучше знают его пока как начинающего художника. Это даёт ему право бывать в домах, где собирается творческая интеллигенция. Благосклонно принята в среде молодых и Мария Калергис. Она лишь на год моложе Норвида, но уже замужем и имеет ребёнка.

До того как появиться в Варшаве, Мария жила в Петербурге у своего дяди Карла Нессельроде, тогдашнего российского министра иностранных дел, которому приходилась внучатой племянницей. Ранее же детство её прошло в родительском доме, где никогда не было согласия. Её мать, Текла Наленг-Гурска, полька по происхождению, которую в семье прозвали «сумасшедшей Теклой» за взбалмошный характер, рано разошлась с мужем и навсегда уехала в Париж. Отец Марии, Фридрих Карл Нессельроде, а по-русски Фёдор Карлович, которого называли «Нессельроде Варшавский», одно время являлся адъютантом великого князя Константина Павловича, наместника и главнокомандующего войсками, расположенными в Польше. Оставшись соломенным вдовцом, он предпочёл отдать дочь на воспитание в семью своего кузена в Петербурге.

Замуж она вышла, когда ей едва исполнилось семнадцать, за секретаря греческого посольства Яна Калергиса. Партия считалась блестящей – жених был баснословно богат, хотя и не столь знатен, как Нессельроде, генеалогическая линия которых восходила к германскому баронскому роду начала XIV века.

Замужество принесло Марии огромное состояние – только в качестве подарка она получила шестьсот тысяч рублей золотом. Счастья, однако, этот брак ей не принёс. Муж её оказался ипохондриком, нелюдимом, изводившим молодую жену припадками безосновательной ревности. Неудивительно, что они разъехались. Он направился в Лондон и поселился там. Она продолжала жить в особняке на Невском проспекте.

Вскоре Мария, покинув Петербург, вернулась к отцу в Варшаву. Здесь, на свою беду, и встретил её Циприан Норвид.

Остро переживая своё «низкое» происхождение, Норвид выкопал из пыли семейных преданий туманную легенду, будто его род идёт от короля Яна Собесского. Но это ничего не прибавило ему в её глазах. Для неё он просто «гамен», мальчуган, озорник, поклонение которого она не собирается воспринимать всерьёз.

А пока что Гамен (он так подписывает свои письма к Марии), как зачарованный, словно влекомый какой-то гипнотической силой, следует за ней по городам и весям. Едет ли она осматривать развалины в Помпеях – он рядом; поднимается ли на Везувий – он нанимает лошадей и сопровождает её; плывёт ли она на яхте по Неаполитанскому заливу – он на палубе, в толпе окружающих её поклонников. В Венеции они внимают песне гондольера на слова Тассо о безответной любви… В Риме Циприан и Мария посещают Ватикан, любуются древностями города.

В августе 1845 года Норвиду пришлось на некоторое время расстаться с Марией. Она отправилась в Бонн на открытие памятника Бетховену, куда её пригласил Лист. До Норвида дошёл слух, что «белая сирена» завлекла в свои сети Листа, и знаменитый маэстро даже посвятил ей какое-то своё сочинение.

Сплетня об этом романе гуляла тогда по многим гостиным Европы. Но, кажется, прояснил ситуацию Шопен, заметив, что «говорилось больше, чем было на самом деле». Рождению слуха послужило, видимо, то, что Мария во время болезни Листа ухаживала за ним и оставалась подле него.

Точно так же она связала имя Марии с Бальзаком… На что он, оправдываясь перед своей возлюбленной Эвелиной Ганской, писал ей: «Упоминание о госпоже Калергис, которую я не знаю и никогда не видел, как Вам о том хорошо известно, преследует меня даже здесь».

Лист познакомил Марию с Вагнером, и тот, очарованный ею, пригласил её в Дрезден на премьеру «Тангейзера». С этих пор началась их многолетняя дружба.

Амбиции Марии привели её в Париж. Она поселилась на улице д’Анжу в роскошном особняке.

Салон Марии Калергис стал одним из притягательных центров Парижа благодаря родству с Карлом Нессельроде, ставшим к тому времени государственным канцлером России. Популярности салона способствовала, конечно, и красота хозяйки, остроумие и музыкальные её способности.

Художник Делакруа был буквально ошеломлён ею, особенно её глазами, которые были, как две пармские фиалки. Поражали её золотистые волосы, необыкновенного оттенка кожа. Для того, чтобы передать этот оттенок на полотне, надо было, по словам художницы Сандерс, растереть лепестки только что сорванных роз и писать их соком.

Словом, Марию признали «самой прекрасной женщиной в мире», к тому же талантливой пианисткой.

Есть и свидетельство В. Гюго, правда, несколько язвительного свойства.

«Мария Калергис, - писал он, - эта прекрасная русская, которая теперь у нас в моде, белая и весёлая, высокая, как драгун, с щёчками, как у мадам Помпадур, играет на фортепиано самыми прекрасными в мире руками, влюблённая в Кавеньяка, является внебрачной дочерью господина Нессельроде, женою грека, сосланного на галеры за насилие, считается шпионкой, у неё собирается лучшее парижское общество».

«Гостей своих, - писал далее В. Гюго, - эта дама делит так: по четвергам принимает Моле и Монталамбера (представители консервативной и клерикальной партий); по пятницам Кавеньяка и республиканцев. То есть белые четверги и красные пятницы. Очень любит общество писателей и художников».

Что касается известного генерала – республиканца Э. Кавеньяка, то не она в него, а он был влюблён в Марию, даже предлагал ей руку и сердце, на что она, впрочем, готова была ответить согласием. Но внезапно бравый генерал ретировался. Ему якобы пришлось подчиниться воле матери, восставшей против этого брака.

Неравнодушным к ней был Альфред де Мюссе, постоянный посетитель её салона. А Теофиль Готье воспел её красоту в стихотворении «Мажорно-белая симфония», обошедшем весь Париж.

Если Готье воспевал Марию, то Гейне позволил себе шуточное стихотворение «Белый слон», первоначально названное «Прекрасная Калергис». В нём есть такие строки: «Поэты напрасно лезут из кожи, // Чтоб описать белизну её кожи; // Зовётся она графиня Бьянка, // Большая, белая иностранка».

Неудивительно, что вокруг имени Марии Калергис ходило множество сплетен. Одни обвиняли её в распущенности, другие считали чуть ли не весталкой, свято соблюдавшей обет целомудрия. А Дюма-сын утверждал, что «находясь в самом центре большого света, она жила одиноко и была далека от его соблазнов». Ему вторил русский писатель В. А. Соллогуб, хорошо знавший Марию по Петербургу, Парижу и Баден-Бадену, и посвятивший ей стихотворение «Белая королева».

Слухи о Марии так или иначе доходили до Норвида в Италии. Когда же он переехал в Париж и поселился неподалёку от неё, на него обрушилась лавина сплетен и домыслов. Изредка Норвид встречал Марию в салонах польской аристократии, у неё же бывал редко.

Норвид прозрел – решил навсегда порвать с Марией. Бежал в Америку от несчастной, безответной любви, чтобы излечиться от неё.

В Америке его ждала суровая жизнь, одиночество, борьба за кусок хлеба. Скоро он затосковал по «седым камням Европы». И впал в такую меланхолию, которая мало чем отличалась от умопомешательства.

Он покинул негостеприимную Америку и возвратился в Париж.

Между тем жизнь Марии проходит в блеске поклонения и успеха, в полном контрасте с существованием Норвида. Попасть в её собственный салон, быть принятым – это честь, которую нелегко заслужить. В числе счастливчиков граф де Моле, бывший премьер-министр. Он старше Марии на сорок лет, но это не мешает ему быть влюблённым. Не благодаря ли ему Мария пристрастилась к большой политике?

В Париже она демонстрирует свою любовь к императору, в Петербурге – русофильские настроения, в Варшаве – привержена всему польскому, в Берлине – поклонница Бисмарка. «Меняет свою национальность каждую минуту», - с удивлением пишет о ней современник. То она русская, то немка, то полька. Выдав дочь за графа Гуденхофа, становится ярой австриячкой.

«Меня всё ещё считают милой и красивой, - не без кокетства сообщает она дочери из Варшавы. – Танцую до шести утра, пользуюсь большим успехом».

Но вот приступ деятельности проходит, и она вновь во власти меланхолии. Всем недовольна, город ей надоел. Словно спасаясь от надвигающейся эпидемии, несётся от её капризов и унижений!

Когда-то, идеализируя свою любовь, он верил, что Мария презирает суетность и ничтожность земного бытия. Как он заблуждался! Неужели не видел её безудержного стремления блистать и покорять? Неужели не замечал её непомерного тщеславия?

Столько лет наблюдая за ней, казалось, зная её характер, постигнув светлые и тёмные его стороны, он не распознал главного – насколько она бездушна. Милосердие проявляла тогда, когда ей этого хотелось, меценатствовала, когда это сулило общественный резонанс.

Из своей каморки Норвид следит за успехами и вояжами Марии. Случайно, чаще всего из газет, узнаёт, где она теперь – в Париже ли, в Петербурге или в Варшаве.

Временами, в моменты тягостных раздумий, его мучает мысль, сколь неудачно избрал он объект своей любви.

Болезненно-ранимый, терзаемый ревностью, он сгибался под бременем страдания, видимо, всё же сознавая всю абсурдность своей безответной любви.

Всё дальше расходятся Норвид и Мария и по своим политическим взглядам…

С нескрываемым осуждением отнеслась Мария к восстанию поляков в начале 1863 года. Она решает идти до конца в своём антипатриотизме. Именно так было воспринято её намерение выйти замуж за влюблённого в неё русского подполковника, одно время исполнявшего обязанности варшавского обер-полицмейстера, Сергея Сергеевича Муханова. Влюблённого не остановила даже разница в возрасте – ему было тридцать, он был на одиннадцать лет моложе своей избранницы. К тому же он значительно уступал Марии в родовитости. Вскоре она, кажется, осознала всю нелепость своего нового брачного союза. Снова замужество без любви – признаётся она себе и считает, что потерпела поражение.

Как бы то ни было, душевный кризис перерос в нервное расстройство, настолько серьёзное, что Марию помещают в лечебницу.

Норвид угадывает причину её болезни. «Госпожа Калергис-Муханова, особа, к которой я равнодушен (как к таковой, а не как к когда-то знакомой), находится в доме для сумасшедших из-за тоски в связи с несчастным выбором».

Он болезненно переживал, получив весть о новом замужестве Марии.

Едва Мария оправилась от одной болезни и вышла из лечебницы, как на неё обрушилась другая хворь: парализовало ногу.

Большей частью теперь она сидит в кресле, ведёт непривычный для неё малоподвижный образ жизни. Много читает, главным образом серьёзных, как она говорит, поэтов: «они будят воображение, предлагают идеи и позволяют проникнуть в такие тайники человеческого сердца, которые интереснее всяких романов».

Круг лиц, с которыми она поддерживает отношения, сужается. Она неизлечимо больна. Вскоре Мария Нессельроде-Калергис-Муханова, «белая принцесса Севера» скончалась от рака. Только любовь Циприана Норвида обеспечит ей посмертную славу, и потомки будут выискивать мельчайшие детали, чтобы узнать, «какое место она занимала в творчестве знаменитого поэта».

Организатор и ведущий: Гера Армадеров

Фото - Галины Бусаровой