Амирбек Магомедов. Немного о себе и о первых шагах в науке


Предки мои родом из хорошо известного в России селения Кубачи. Подробных семейных преданий о прошлом нашей семьи не сохранилось. Из письменных источников ХIХ в. и семейных преданий известно, что семья наша жила за счет овцеводства. В это время большинство кубачинцев жили за счет ремесел. Только треть хозяйств села, о чем свидетельствует посемейный список 1886 г., находило пропитание за счет земледелия, скотоводства, торговли или выполнения хозяйственных работ для зажиточных сельчан. В селе было несколько хозяйств барановодов (овцеводов), для которых скотоводческое хозяйство было основным. Из их числа было и семейство нашего прадеда Абдулжалила сына Гебека. В его владении по указанному списку было 12 саб (1 саба будет примерно равна 10 современным соткам) пахотной земли, 11 саб покосной земли, 7 голов крупного рогатого скота, 3 лошади и 265 баранов. Для своей отары он нанимал чабанов. Зимой отару перегонял на равнинные пастбища, покупая их на торгах у равнинных землевладельцев.

В начале ХХ в. в условиях роста популярности ювелирных промыслов сын Абдулжалила Магомед продал овцепоголовье и вложил вырученные средства в антикварную торговлю. Полагаю, он поступил так по совету дяди, бывшего в это время старшиной села. Магомед стал ездить в Берлин, Париж, Петербург, другие города для продажи антиквариата, приобретенного в дагестанских селах. А сына своего Абдулжалила, моего отца, дед устроил учеником к известному кубачинскому ювелиру Имиме Уссаеву. Так наша семья из овцеводов «переквалифицировалась» в ювелиры, т.е. мы стали «кубачинцами». Это к тому, что обычно принято считать, что все кубачинцы всегда были мастерами. Но история большого села была более сложной.

Прапрабабушка наша Зайнаб, была родом из большого равнинного села Башлыкент. Она была кумычкой. Как она оказалась в Кубачи, история умалчивает. Но известно, что в 1877 г. после разгрома села Башликент царскими войсками (одно из событий «кайтагского восстания») многие башликентцы разбрелись по соседним и дальним горным селам, т.к. им было запрещено властью селиться на старом месте. Таково было наказание за ослушание. В Кубачи в это время жили выходцы и из других сел, о чем говорят фамилии отдельных семей-тухумов.

О таком породнении в нашем семейном предании сохранилось только то, что в разговоре со своей невесткой наша бабушка путала грамматические классы кубачинского языка. Невестка удивлялась, почему свекровь обращается к ней как к домашнему животному в «среднем роде» – «ила хъил бюкьин», а не «ила хъил юкьин» как по кубачински (иди в свою комнату с использованием глагола в женском роде). Свое удивление она часто высказывала близким, потому это предание в семье и сохранилось. Понятно, наша прапрабабушка путала роды неродного ей кубачинского языка, потому что в кумыкском языке, как я узнал позже, отсутствуют грамматические классы мужского, женского и среднего (при «обращении» к животным) рода. В кумыкском же языке только один грамматический класс.

Родители моей матери происходили из тухума ремесленников. Моя мама Нуре была из семьи Чюшхалла («Чаушовых»).  А ее мать, моя бабушка, была из забытого сегодня тухума Вачанайхалла («Вачанаевых»). Занимались предки матери насечкой серебром, золотом, изготавливали наборы конской сбруи, мужские пояса вместе с кожаными деталями. Брат бабушки Мамадал прославился тем, что изготовил зубные протезы (коронки для передних резцов) из латуни для их коня, которому во время драк лошадей в табуне выбило передние зубы. По этому поводу жители соседних сёл шутили, что кубачинцы не только сами ходят с золотыми зубами, но даже их кони «носят золотые зубы» (известно, что латунь металл «под золото»).

Таким образом, мой отец Магомедов Абдулжалил (1900−1975) был из вышеупомянутого тухума Жалилхалла («Жалиловых»), а мать Магомедова Нуре (1918−2005) из тухума Чюшхалла («Чушовых»). Родители отца проживали в верхней части села, а родители матери – в нижней. Традиционно в большом селе невест, жен выбирали по соседству, из своего квартала. Но страшная по своим социальным последствиям Великая Отечественная война 1941−1945 годов вынудила многих моих земляков, моих родителей в том числе, сняться с насиженных мест и уйти в города, где они могли выжить, трудоустроившись на заводах, фабриках, артелях, работавших на нужды фронта, или подрабатывая ремонтом бытовой утвари населения. Для многих кубачинцев в то время таким местом стал город Дербент. Кубачинцы в те годы уезжали не только в Дербент, но и равнинные земледельческие села. Земледелием заниматься многие кубачинцы отучились, но все же сажали легко растущую рожь, картошку. В годы войны мой дед Гаджи Чушов ушел в одно из сел Табасаранского района, где занимался несложным ювелирным делом и оказывал услуги по ремонту бытовых изделий его жителям.

В начале 1942 г. моя мать (молодая незамужняя женщина 23 лет) была мобилизована на строительство оборонительных сооружений на севере равнинного Дагестана (район с. Бабаюрт). После окончания работ она ушла с подругами в г. Дербент, где стала работать на трикотажной фабрике. Там же в мае 1945 г. она вышла замуж за моего отца, который после смерти первой жены в 1942 г. стал вдовцом.

Я родился в 1949 году в этом городе.  В 1951 году мои родители (со мной и трехмесячной сестрой) переехали в Кубачи, где обустроились в заброшенном с 1942 года доме моего прадеда. Отец, вернувшись из Дербента, как и рассчитывал, с трудом устроился в местную художественную артель. Кубачинская артель тогда была на подъеме (она стала предприятием всесоюзного значения), и здесь находили работу многие мои сельчане. Починили дом и стали растить детей. Мать моя родила семерых, двое умерли в младенчестве.

Семья наша (по линии отца) в дореволюционные годы была достаточно состоятельной (антикварная торговля тогда была доходным занятием), но в 1930-е годы она подверглась рассереднячиванию. Дело в том, что в конце 1920-х и начале 1930-х годов земельные участки семьи, приобретенные в конце ХIХ – начале ХХ века в соседних селах, были изъяты и переданы местным колхозам. С этих участков наша семья ежегодно до конца 1920-х годов получала свою долю от арендаторов (то ли половину урожая, то ли меньше). И это тешило деда. На советы земляков и родственников продать участки и «конвертировать» вырученное в золото, он не реагировал, полагая, что власть не отменит нэповские порядки. Когда все же участки были конфискованы, он заболел и умер в возрасте 64 года. Бабушка же моя умерла в трудный 1942 год. Так распорядилась судьба, что мне не пришлось увидеть их.

В конце 1920-х годов наша семья лишилась и нового дома, построенного в начале века, т.к. вышел «закон», запрещающий иметь в собственности частных лиц два дома (жилья). В публикациях, интернете я не смог найти этот «закон». Скорее всего, это было «постановление правительства» или другой подзаконный акт в виде «положения», «инструкции». Только в Гражданском кодексе СССР 1964 г. эта норма была уже обозначена юридическим языком и просуществовала эта норма до начала 1990-х годов. Поэтому наш новый дом был переписан на старшую дочь, которая была в это время замужем и ютилась в небольшой комнатушке в родительском доме мужа. Была договоренность, что зять выкупит дом, но в начале 1930-х годов в стране в условиях карточной системы, началась сильная инфляция, почему желание зятя выкупить дом осталось обещанием. Так получилось, что и молодые недолго жили в этом доме, так как он вскоре был конфискован в зачет уплаты чрезвычайного налога, которым были обложены многие единоличные середняцкие хозяйства. 19 ноября 1932 г. ЦИК и СНК СССР ввели единовременный налог на единоличные крестьянские хозяйства. Он был издан в целях изъятия доходов единоличных хозяйств, якобы не вошедших в объект учета при обложении сельскохозяйственным налогом. Такой чрезвычайный налог был повторен и в 1934 году. Такая политика и практика рассереднячивания на сегодня почти не изучена. Конфискованный дом передали Крестьянскому комитету взаимопомощи села Кубачи (в Дагестане такие комитеты в своей деятельности заменили многие социальные функции мечетей), который «продал» его на торгах за символическую цену своему председателю. Эти детали судьбы нашей семьи мне были интересны и как исторические явления, т.к. они практически не изучены, как я убедился и о таких явлениях я не нашел информации. Практика формирования советской системы юридически четко оформленных норм права, касающаяся ремесленной деятельности, других повседневных сторон жизни населения, − тема, которая ждет своих исследователей.

В 1936 г., как и подавляющее большинство кубачинских семей, наша семья вынуждена была вступить в местный колхоз им. Э. Тельмана. Это был единственный способ, чтобы получить приусадебный участок и освободиться от опасного ярлыка «единоличника». Так решались тогда вопросы массовой коллективизации села. Новый («примерный») устав сельхозартели 1935 года, предлагавший колхозам наделять колхозников участками и создавать им личное подворье, способствовал вступлению в колхозы новых членов. Сохранение приусадебных участков колхозников стало единственной «победой» крестьян в коллективизации. Оно освободило от возможного рабства миллионы селян.

После войны мы жили и росли в старом доме. Обветшавший дом 1780-х годов постройки требовал постоянного ухода: земляная крыша стала протекать, и главная угловая стена дома дала трещину. Только в конце 1960-х годов нам удалось ее отремонтировать. По таким же причинам и из-за отсутствия сил и средств многие потеряли дома в годы Великой Отечественной войны. Так лишился дома и мой дед, вынужденный уехать из села на заработки. Дом обвалился, и бабушка вынуждена была уйти в родительский дом, опустевший после смерти своего брата. Дом, квартира – это крепость для семьи. Так было, наверное, во все времена. Сегодня, проходя по закоулкам и улочкам старого Кубачи, поражаешься, колоссальности человеческих усилий, которых надо было приложить при строительстве дома на отвесном горном склоне.

Все это − исторические детали, которые вписывают и сегодня судьбу нашей семьи в контекст ушедшего времени. В этом смысле становится жаль сегодня наше старое село Кубачи, так как, мои земляки, перейдя в комфортные условия жизни в новом поселке (расположено в 1,5 км от старого села), забывают старые дома. Не так легко сохранить старый дом, но при желании все же можно попытаться продлить ему жизнь.

В 1956 г. я пошел в подготовительный класс Кубачинской средней школы. В третьем классе я уже учился в Ленкоранской средней (с преподаванием на русском языке) школе Азербайджанской ССР. В г. Ленкорань (расположено на границе с Ираном) я поехал по приглашению моего старшего брата Магомеда (он был сыном первой супруги отца, умершей в тяжелом 1942 г.). В Азербайджане я проучился три года. Учился я в русской школе города, где училось и много детей офицеров воинской части, расквартированной здесь. До сих пор помню своих учителей (русскую учительницу Полину Захаровну, армянина Владимира Рубеновича и других), которые многое мне дали в образовательном и мировоззренческом плане. Добрая им память!

В 1963 г. я вернулся в Кубачи, где окончил десятилетку с серебряной медалью. Учеба мне нравилась, нравились наставники-учителя.

И еще. Эпоха 1960-х была «идейная», всех учили «быть готовыми» жить при коммунизме. Об этом трубили газеты, писали в школьных учебниках. Этому искренне верили и многие школьники-комсомольцы, хотя после снятия Н.С. Хрущева, атмосфера, как и политическая тематика газет, радио несколько сменилась. Мне, как комсомольскому активисту, нравилось читать и слушать об этом. Но я с увлечением штудировал и книги по астрономии и до сих пор люблю просматривать информацию об открытиях в этой области.

Тогда же появилось у меня увлечение историей и обществоведением, чем было мотивировано и мое желание поступить на исторический факультет Даггосуниверситета, хотя для кубачинцев самой перспективной для судьбы с 1950-х годов стала стоматология. Ювелиром кубачинец мог стать чуть ли не с рождения, а для работы стоматологом требовалось образование. Не случайно, что почти все мои сверстники-одноклассники поступили тогда на только что открывшийся стоматологический факультет Дагмединститута (ныне Дагмедуниверситет).

Поступив на исторический факультет Даггоосуниверсита я переехал в Махачкалу, устроился в студенческое общежитие, где началась моя жизнь с проблемами налаживания самостоятельного быта, поездками с курсом в районы на сбор винограда, на стройки-долгострои, знакомством с новыми людьми, нудным делом записывания часто скучных лекций преподавателей, конспектирования по выходным «трудов основоположников марксизма» и постоянно возникающим после второй пары занятий чувством голода (вторая пара заканчивалась без десяти минут 12, а занятия же, обычно, − к 14 часам. Все перерывы между парами тогда были равны 10 минутам. Это потом «сообразили» и удлинили для перекуса и отдыха перерыв между второй и третьей парой занятий до получаса.

Особенно мне запомнились 4 и 5 курсы учебы на факультете, когда у меня появился интерес к науке. Архивная практика, увлечение социологией, психологией позволили расширить кругозор знаниями, которые позже пригодились мне в жизни и в научной деятельности. Окончил я вуз с красным дипломом, что позволило мне получить рекомендацию кафедры на поступление в аспирантуру. Но перед аспирантурой я успел и проработать в школе с. Дибгаши (рядом с Кубачи).

Поступил в аспирантуру и переехал жить в Махачкалу. В учебе велика роль наставника. Были они и у меня: и в школе, и в вузе, и в аспирантуре. Я буду всегда признателен памяти моих школьных учителей Мурада Ахмедовича Ахмедова, Канаева Муталима Алигаджиевича; университетских педагогов Малика Раджабовича Раджабова, Святослава Сергеевича Симонова, Фариды Загидовны Феодаевой, Веры Павловны Дзагуровой; моего руководителя по кандидатской диссертации, профессора Гамида Гамидовича Османова; завотделом истории искусств Института ИЯЛ Дагфилиала АН СССР Дибира Магомедовича Магомедова. Моим наставникам я сделал посвящение в своей первой научной книге. Добрая им память! Не будь их помощи и поддержки, моя жизнь может пошла бы по более трудной и сложной колее. Иногда многое зависит от случая, и я рад, что встретился с этими прекрасными людьми, которые оценили меня, отнеслись ко мне как к сыну, младшему брату, близкому родственнику.

Очная аспирантура в 1970-е годы была удачной формой трудоустройства, большим благом для любопытного выпускника вуза. Она давала возможность свободно искать, заниматься не только над темой диссертации, но и другими темами. Стипендия в 100 рублей, которую я получал, для того времени считалась нормальной для самостоятельной жизни. Одновременно я подрабатывал, работая на Махачкалинском комбинате художественных изделий. 50 рогов-бокалов, которые я мастерил в течение месяца работы на комбинате, давала прибавку к стипендии в 60 рублей. В период учебы в аспирантуре я женился. Поскольку с жильем было неясно, дед купил мне небольшую полуподвальную квартирку и дал, таким образом, возможность окончательно закрепиться в Махачкале. А благоустроенную квартиру от Академии наук я получил уже в сентябре 1981 г. Так я стал горожанином.

В 1980-м году я перешел в сектор истории искусств уже родного для меня института, и я из историка социальной истории ХХ в., переквалифицировался в искусствоведа. Для кубачинца это было естественно, и я потом был рад такому повороту судьбы. Потом я работал в Махачкалинском филиале Московского НИИ художественной промышленности – МФ НИИХП).

Работа в Махачкалинском филиале НИИХП тоже многое дала. Я, как и в отделе истории искусств, продолжал изучение исторических и современных проблем народных художественных промыслов (НХП) Дагестана. Ездил в командировки на предприятия НХП Северного Кавказа, в Москву, публиковался в сборниках научных трудов головного института. А основной работой художников-ювелиров отдела, которым я руководил, была разработка перспективных образцов ювелирных изделий, сувениров для внедрения в производство предприятий НХП северокавказского региона. Проверяли мы и творческую работу художников на предприятиях. Во время работы в филиале НИИХП я заодно получил основы экономической грамоты (в советское время в вузе этому делу вообще не учили). А политэкономия социализма, которая тогда изучалась во всех вузах, мало что давала для понимания реалий конкретной экономической жизни общества. Будучи в МФ НИИХП, я приобщился и к практике ювелирного дела, развил в себе кубачинскую семейную традицию, стал практикующим ювелиром, чем заработал в 1990-е годы средства для первой своей крупной покупки – двухкомнатной квартиры для детей. Дело в том, что в детстве и молодости я обучался гравировке у отца, такие навыки я осваивал и в Кубачинской школе на уроках трудового обучения. У кубачинца всегда есть «запасной вариант судьбы», и мои земляки не терялись, когда их увольняли с работы или им не удавалось получить престижное образование.

Во время работы в Махачкалинском филиале НИИХП в стране началась Перестройка, и первым ликвидированным федеральным министерством стало Министерство местной промышленности РСФСР, к которому мы относились, как отраслевой институт, и откуда мы получали финансирование. Наш филиал (как и наш головной Московский институт НИИХП) без бюджетных денег «завис». Надежды на хозрасчетные заработки рухнули. Мы ездили по республикам Северного Кавказа, предлагали свои услуги, но тщетно. В период начавшегося кризиса экономики такие услуги оказались никому не нужными. Наш филиал стал разваливаться на глазах и закрылся. Я вернулся в родной академический институт (сегодня ИЯЛИ ДФИЦ РАН) заведовать отделом истории искусств, где начинал работать еще в начале 1980-х годов. С 2005 г. около десяти лет проработал замдиректора по науке института. Сейчас главный научный сотрудник.

В институте я продолжал свои поиски как историк культуры, искусствовед. Здесь же под влиянием своих коллег-языковедов и моего товарища, учителя Кубачинской средней школы Н.И. Саидова (1941-2017) увлекся изучением кубачинского языка. Мы в 2017 г. в «Науке» издали «Кубачинско-русский словарь». Его издание финансово поддержал Российский фонд фундаментальных исследований. Я был очень рад этому событию. Кубачинский язык, как и кубачинское искусство, – важная составляющая наследия Кубачи.

Мне нравится моя работа. Мне кажется, что работа ученого во многом уникальна. Я не жалею, что выбрал именно этот путь. С помощью научных интересов, я стал больше знать о своих корнях, об истории и культуре родного села, родного Дагестана. И мне от души жаль людей, которым не интересны свои родословные корни, их связь с глобальной и более локальной историями.