Чтение не для всех. Чарльз Диккенс. Рабство (в сокращении). Часть 1


Поборников рабства в Америке – системы, о зверствах коей я не напишу ни слова, которое не было бы подтверждено и обосновано, - могут быть подразделены на три большие категории.

К  первой  категории  относятся  более умеренные и рассудительные собственники человеческого стада, вступившие во владение им, как известной частью своего торгового капитала, но понимающие в теории всю чудовищность этой системы и сознающие скрытые в ней опасности для общества, которые – как бы они ни были отдалены и как бы медленно ни надвигалась – настигнут виновных столь же несомненно, как несомненно наступит день Страшного суда.

Вторая  категория состоит из всех тех   владельцев, потребителей, покупателей и продавцов живого товара, которые, невзирая ни на что, будут потреблять, покупать и продавать, пока кровавая страница не придет к кровавому концу; тех, кто упрямо  отрицает  ужасы этой  системы наперекор такой массе доказательств, какая никогда еще не приводилась ни  по одному поводу и к которой опыт каждого дня прибавляет все  новые и новые; кто в любую минуту с радостью вовлечет Америку в войну  гражданскую или международную при условии, что будет закрепление рабства на веки вечные, утверждение  их  права  сечь,  терзать  и  мучить невольников без вмешательства со стороны какой-нибудь человеческой власти и без препятствий со стороны какой-нибудь человеческой силы;  кто,  говоря  о  свободе, подразумевает свободу угнетать себе подобных и быть свирепым, безжалостным и жестоким; и каждый из этих людей на своей земле, в республиканской Америке, - более  суровый, неумолимый  и  безответственный  деспот,  чем  калиф  Гарун Аль-Рашид в своем кроваво-красном одеянии.

Третью, не менее многочисленную или влиятельную  категорию, составляет вся та утонченная знать, для которой стоящие выше невыносимы, а равные – недопустимы; все те, в чьем понимании быть республиканцем означает: «Я не потерплю никого над собой, и никто из низших не должен чересчур приближаться  ко  мне»;  чья гордость в стране, где добровольную зависимость рассматривают как позор, должны ублажать невольниками и чьи неотъемлемые права могут осуществляться лишь при условии угнетения негров.

Иногда подчеркивалось, что при бесплодных попытках внедрить идеи свободы в американской республике (какой парадокс для будущих историков!) недостаточно принимали во внимание наличие первой категории  людей,  причем  утверждалось,  что   к ним относятся несправедливо, смешивая их со второй категорией. Это несомненно  так; среди них не однажды встречались примеры благородства, когда они приносили денежные и личные  жертвы, и следует лишь горячо  пожалеть,  что  пропасть  между  ними  и  поборниками освобождения стараются расширить и  углубить любыми средствами,  тем  более что среди этих рабовладельцев бесспорно есть немало добрых хозяев, которые мягче проявляют свою противоестественную власть. Все же приходится опасаться, что и с их стороны неизбежна несправедливость при тех условиях, которые требуют постоянного проявления человечности и правды. Рабство  не становится ни на йоту  более  допустимым  оттого,  что  найдется  несколько сердец, которые могут частично  воспротивиться  его  ожесточающему  влиянию,  и точно так же волна возмущения и справедливого гнева  не  может  остановиться лишь  потому,  что  в  своем  нарастании  она захлестнет тех немногих, кто сравнительно невинен среди сонма виновных.

Эти лучшие люди среди защитников рабства придерживаются обычно следующей позиции: «Система плоха, и я лично охотно покончил бы с ней, если б мог, - весьма охотно. Но она не так плоха, как кажется вам в Англии. Вас вводят в заблуждение разглагольствования аболиционистов (сторонников уничтожения рабовладения в Америке). Большинство моих невольников очень привязано ко мне. Вы скажете, что лично я не позволяю сурово обращаться с ними, но разрешите вас спросить, неужели, по-вашему, бесчеловечное обращение с ними может быть общепринятым, - ведь это понижает их ценность и явно противоречит интересам хозяев? Разве в интересах   какого-нибудь человека воровать, играть в азартные игры, растрачивать свое здоровье и умственные способности в пьянстве, лгать, нарушать клятвы, предаваться ненависти, стремиться к мести или совершать убийства? Нет. Все это пути к гибели. Но почему же люди следуют по ним? Потому что подобные склонности суть пороки, присущие человечеству. Вычеркните же, друзья рабства, из списка человеческих страстей  животную похоть, жестокость и злоупотребление неограниченной властью (из всех  земных искушений перед этим труднее всего устоять), и, когда вы сделаете это,  -  но не прежде, - мы  спросим  вас,  в  интересах  ли  хозяина  сечь  и  калечить невольников, над чьим телом и жизнью он имеет абсолютную власть!»

Но вот эта категория людей вместе с последней из мною перечисленных, - жалкой аристократией, порожденною лжереспубликой, - возвышает свой голос и заявляет: «Вполне достаточно общественного мнения, чтобы предотвратить те жестокости, которые вы обличаете». Общественное мнение! Но ведь общественное мнение в рабовладельческих штатах основано на рабстве, не так ли? Общественное мнение в рабовладельческих штатах отдало рабов на милость их хозяев. Общественное мнение издает законы и отказывает рабам в защите правосудия. Общественное мнение сплело кнут, накалило железо для клейма, зарядило ружье и взяло под защиту убийцу.  Общественное мнение угрожает смертью аболиционисту, если он рискнет появиться на Юге; и среди бела дня тащит его на веревке, обмотанной вокруг пояса, по улицам первого же города на Востоке. Общественное мнение в городе Сент-Луисе несколько  лет  тому  назад заживо сожгло невольника на медленном огне; и  общественное  мнение  поныне оставляет на посту того достопочтенного судью, который в своей речи к присяжным, подобранным для суда над убийцами невольника, сказал, что их ужасающий поступок явился выражением общественного мнения и, следовательно, не должен караться законом, созданным общественными чувствами. Общественное мнение встретило эту доктрину взрывом бешеного восторга и отпустило заключенных на все четыре стороны, вернув им прежний вес, влияние и положение в обществе.

Общественное мнение!  Какая категория людей, обладая огромным перевесом над остальной частью общества, получила право представлять общественное мнение в законодательных органах? Рабовладельцы. Они посылают в конгресс от своих двенадцати штатов сто человек, тогда как четырнадцать свободных штатов, где свободного населения почти вдвое больше, посылают сто сорок два человека. Перед кем всего смиреннее склоняются кандидаты в президенты, перед кем всего влюбленнее виляют они хвостом и кому всего усерднее потакают они своими угодливыми декларациями? Все тем же рабовладельцам.

Общественное мнение! Да вы послушайте общественное мнение «свободного» Юга, выразителями которого являются его депутаты в палате представителей в Вашингтоне.

- Я весьма уважаю председателя, - изрекает Северная Каролина, -  я  весьма уважаю председателя как главу палаты и весьма уважаю его как человека; и только  это  уважение мешает мне броситься к столу и разорвать в клочки только что  представленную петицию об уничтожении рабства в округе Колумбия.

- Предупреждаю аболиционистов, - говорит Южная Каролина, - этих невежд, этих взбесившихся варваров, что, если случай предаст кого-нибудь из них в наши руки, пусть ждет веревки.

- Пусть только аболиционист появится в пределах Южной Каролины, - кричит третий, мягкосердечный коллега Каролины, -  если  мы  поймаем  его,  мы  будем  его судить, и, хотя бы вмешались все правительства на свете, включая федеральное правительство, мы повесим его.

Общественное мнение создало этот закон. Он гласит, что в  Вашингтоне – в городе, носящем имя отца американской свободы, - любой мировой судья может заковать в кандалы первого встречного негра и  бросить  его  в  тюрьму;  для этого не требуется  никакого  преступления со стороны  чернокожего. Судья говорит: «Я склонен думать, что это беглый негр», - и сажает его под замок. Общественное мнение после этого дает представителю закона право поместить объявление о негре в газетах, предлагая его владельцу явиться и затребовать его, ибо в противном случае негр будет продан для покрытия тюремных издержек. Но допустим, это вольный негр и у него нет хозяина; тогда естественно предположить, что его выпустят на свободу. Так нет же! Его продают, чтобы вознаградить тюремщика. И это проделывалось десятки, сотни раз. Негр не может доказать, что он свободен; у него нет ни советчика, ни возможности получить какую-либо помощь; по его делу не ведется никакого дознания и не назначается никакого расследования. Он – вольный человек, который, возможно, многие годы пробыл в рабстве и купил себе свободу, - брошен теперь в тюрьму без суда, не совершив никакого преступления или видимости преступления, а затем будет продан для оплаты тюремных издержек. Это кажется невероятным даже в Америке, но таков закон.

К общественному мнению обращаются в случаях, подобных следующему, - в газетных заголовках они называют так:

«Интересное судебное дело».

«В настоящее время верховный суд рассматривает интересное дело, возбужденное на основе следующих фактов.  Один джентльмен, проживающий в штате Мэриленд, предоставил пожилой чете невольников возможность жить несколько лет в условиях фактической, но не узаконенной свободы. За это время у них родилась дочь, которая росла также на свободе; потом она вышла замуж за вольного негра и переехала вместе с ним в Пенсильванию. У них родилось несколько детей, и никто их не трогал до тех пор, пока не умер прежний владелец; тогда его наследник попытался вернуть их, но судья, перед которым они предстали, решил, что он не имеет над ними юридической власти. Владелец ночью схватил женщину и ее детей и увез их в Мэриленд».

«Награда за поимку негров», «Награда за поимку негров» гласят крупные буквы объявлений, которыми пестрят длинные колонки переполненных материалом газет.  Гравюры на дереве,  изображающие  беглого  негра, закованного в кандалы, скорчившегося перед грубым преследователем  в  высоких  сапогах, который поймал его и держит за горло, приятно разнообразят милый текст. Передовая статья протестует против «отвратительной дьявольской доктрины аболиционизма, противной всем законам бога и природы». Чувствительная мама, которая, сидя на своей прохладной веранде, с улыбкой одобрения  читает в газете эти веселые строки, успокаивает малыша, цепляющегося  за  ее юбку, обещая подарить ему «кнут, чтобы хлестать негритят». Но ведь негры, и маленькие, и большие находятся под защитой общественного мнения!

Давайте подвергнем общественное  мнение  еще  одной  проверке,  которая важна в трех отношениях: во-первых, она покажет, до чего робеют перед общественным мнением  рабовладельцы, деликатно описывая беглых  негров в газетах с большим тиражом; во-вторых, покажет, как  довольны своей судьбой невольники и как редко они убегают; в-третьих, продемонстрирует, насколько чужд неграм страх, что их исполосуют, искалечат или как-либо иначе жестоко изуродуют, - если верить не   «лживыми   аболиционистами»,  а  их собственными правдивым хозяевам.

Ниже приводим несколько образцов газетных объявлений. Самое давнишнее из них появилось всего четыре года тому назад, а другие того же типа каждый день во множестве публикуются и поныне.

«Сбежала негритянка Каролина. Носит ошейник с отогнутым книзу зубцом».

«Сбежала чернокожая Бетси. К правой ноге прикован железный брусок».

«Сбежал негр Мануэль. Неоднократно клеймен».

«Сбежала негритянка Фанни. На шее железный обруч».

«Сбежал негритенок примерно двенадцати лет. Носит собачий ошейник из цепи с надписью «де Лампер».

«Сбежал негр Хоун. На левой ноге железное кольцо. Сбежала также Грайз, его жена, с кольцом и цепью на левой ноге».

«Сбежал негритенок по имени Джеймс. На мальчишке в момент побега были кандалы».

«Посажен в тюрьму негр, назвавшийся Джоном. На правой ноге чугунное ядро весом в четыре-пять фунтов».

«Задержана полицией молодая негритянка Майра. Следы кнута на теле и цепи на ногах».

«Сбежала негритянка с двумя детьми. За несколько дней до побега я прижег ей каленым железом левую щеку. Пытался выжечь букву «М».

«Сбежал Сэм.  Незадолго до побега ему прострелили ладонь; также несколько пулевых ран в боку и в левой руке».

«Сбежал мой негр по имени Саймон. Выстрелами был серьезно ранен в спину и правую руку».

«Сбежал негр по имени Артур. Поперек груди и на обеих руках – широкие шрамы от удара ножом; любит рассуждать о доброте господней».

«Двадцать пять долларов в награду за моего раба Исаака. На лбу шрам от удара, на спине – от револьверной пули.

«Посажен в тюрьму мулат по имени Том. На правой щеке шрам; лицо, видимо, обожжено порохом».

«Сбежал Энтони. Одно ухо отрезано, кисть левой руки поранена топором».

«Двести пятьдесят долларов награды за моего негра Джима. На правом бедре глубокий шрам. Пуля вошла с внешней стороны ноги между тазобедренным и коленным суставами».

«Сбежал Джо Деннис. С маленькой меткой на ухе».

При помощи этих объявлений, аналогичный подбор которых можно было бы сделать за каждый год, каждый месяц, неделю и день и которые преспокойно читают  в семейном кругу, как вещи вполне естественные, составляющие часть повседневных новостей и сплетен, - можно показать, сколь много пользы приносит невольникам общественное мнение и сколь нежно оно к ним относится. Но, пожалуй,  следовало бы спросить, насколько рабовладельцы и тот класс общества, к которому они принадлежат, считаются  с  общественным  мнением  в  своем обращении не с  невольниками,  а  друг  с  другом;  насколько  они  привыкли обуздывать свои страсти; как они ведут себя в своей среде; свирепы они или кротки, грубы ли, кровожадны и жестоки их общественные  нравы,  или  на  них лежит отпечаток цивилизации и утонченности.