Переделкинские встречи. Меня посетила добрая Фея


Дом находился на улице Матиньон, неподалёку от Елисейских полей. Здание было высокое, шестиэтажное, довольно обветшалое, о чём свидетельствовали облупившиеся стены и отбитые лепные барельефы над парадным входом.

Именно на это обратила внимание женщина, когда подошла к дому и, убедившись, что перед ней нужный ей номер 3, вошла в подъезд. Хотя была здесь впервые, она знала, что предстоит нелёгкое восхождение на шестой этаж.

Гладкие ступени довольно крутой деревянной лестницы ритмично поскрипывали. Достигнув последнего этажа, женщина остановилась перед массивной двустворчатой дверью. Сердце сильно билось от подъёма и охватившего её волнения. Некоторое время она не решалась потянуть за шнур звонка – стояла, переводя дыхание, и старалась успокоиться.

На вопрос, можно ли видеть господина Гейне, коренастая, немолодая горничная с полуприкрытым платком лицом, пробурчала что-то неопределённое, демонстрируя явную недоброжелательность и нежелание впустить незнакомку.

- Меня зовут Камилла Зельден, я должна передать господину Гейне посылку от его немецкого друга, - поспешно проговорила женщина, опасаясь, что дверь захлопнется.

Ни слова не говоря, горничная протянула руку, чтобы принять посылку, как вдруг раздался резкий звук колокольчика. Горничная, прихрамывая, прошлёпала в комнату, откуда прозвучал звонок. Послышался повелительный мужской голос, приказывающий пригласить гостью. И тотчас из глубины квартиры донёсся хриплый крик: «Бонжур! Бонжур!»

Дверь отворилась, и посетительница очутилась в тёмной комнате. Окна изнутри задёрнуты шторами, воздух холодный, как в склепе. Привыкнув к полумраку, она начала различать предметы. Напротив двери секретер с часами на нём, несколько стульев, на стене пара гравюр в рамках.

- Ну как вам моя «матрацная могила»? – услышала она голос, из-за ширмы, показавшийся неестественно бодрым.

В правом от неё углу на низкой кровати лежал тот, кто задал ей столь странный вопрос. Смысл его до неё дошёл только тогда, когда она увидела этого человека. Он покоился на шести матрацах, ибо, как потом пояснит, не переносил ни малейшего ощущения твёрдости, не мог лежать на жёсткой постели, доставлявшей ему невероятные боли, как не терпел и шума, особенно над головой, вызывавшего у него жуткую мигрень, отчего и поселился так высоко, под самой крышей.

Не дождавшись ответа от растерявшейся гостьи, Гейне продолжал:

- Наш попугай Коко удостаивает приветствием только тех, кто ему по душе, - с улыбкой в голосе заметил он. – Присядьте, пожалуйста, - слабым движением руки больной указал на кресло, стоящее рядом.

Только теперь она заметила, что глаза его закрыты.

«Господи, неужели?..» - мелькнула страшная догадка. Словно прочитав её мысль, Гейне откинул голову назад и указательным пальцем правой руки приподнял правое веко. Некоторое время он таким образом разглядывал незнакомку. Перед ним сидела молодая женщина лет двадцати шести, среднего роста, скорее милая, чем красивая. Каштановые волосы, лицо нежное…

Опустив, наконец, руку, после чего веко безжизненно обвисло, он спросил уже серьёзным и как бы примирительным, без вызова, тоном:

- Вы француженка? Хотели что-то передать мне?

Она отвечала, что по рождению немка, его соотечественница, настоящее её имя Элиза Криниц, но почти всю жизнь провела в Париже. Так как иногда печатается, избрала себе псевдоним Камилла Зельден, друзья же называют её просто Марго. И пояснила, что к нему её привело поручение одного молодого композитора, с которым познакомилась в Вене. Узнав, что она возвращается в Париж, он умолил её передать тетрадь с нотами поэту, вдохновившему его на создание музыки к его стихам.

Гейне не без труда протянул руку и молча взял у неё свёрнутую трубкой и перевязанную лентой тетрадь. Рука была изрядно иссохшая, будто выточенная из слоновой кости и напоминавшая руку истощённого Христа на картине итальянского мастера. Впрочем, и всё его тело, скорченное под лёгким одеялом, с поджатыми безжизненными ногами и повёрнутое чуть на бок, походило на снятое с креста тело Христово. Увидеть такое Марго никак не предполагала. Знала, что великий Гейне, горячей почитательницей которого была, сильно болен, но то, что увидела, превзошло все ожидания.

- Мне понравился ваш голос, - в нём чувствуется сердечность, видно, вы умеете сострадать. Как ни странно, теперь это редкость. Не подумайте, что я нуждаюсь в этом, - поспешно заметил он. – Но люди так жестоки. Дайте мне вашу руку.

Она склонилась над его изголовьем и вложила свою руку в его протянутую ладонь. Некоторое время он молча сжимал её пальцы. Потом привлёк к своему правому глазу и, наклонив голову чуть влево, стал рассматривать на одном из них кольцо.

Это была печатка в виде геммы из сердолика с вырезанным изображением мухи.

- Ваше кольцо напомнило мне одну историю о пожизненно заключённом. Однажды у себя в камере он заметил муху. Это было первое существо, которое ему удалось увидеть после долгих месяцев одиночества. Он прислушивался к её весёлому жужжанию, наблюдал, как она летает, моет крылышки и лапки. И вскоре муха стала ему как родная. Привыкла и она к своему соседу, причём настолько, что без боязни садилась к нему на палец, и он согревал её своим дыханием.

Вот так и я – пожизненно заключённый, а вы неожиданно появившаяся в моей камере муха. Во всяком случае, мне так бы этого хотелось. Будьте моей мушкой, моим последним крылатым насекомым в этот мой поздний осенний час. Мне так недостаёт, чтобы рядом раздавалось чьё-нибудь жужжание. И позвольте отныне называть вас Мушкой, - закончил Гейне.

Смутившись, она молчала, не зная, что сказать. Он тоже, видимо, испытывал неловкость от своего порыва.

Несмотря на физические страдания, поэт сохранил здравый ум, был, каким его знали прежде – словоохотливым и остроумным. И он ещё находил силы шутить: «Мои нервы настолько расшатаны, что, без сомнения, на выставке они получили бы большую золотую медаль за боль и муки». Затем уже серьёзно начал говорить об одиночестве, о своих мучениях… Судьба жестоко обошлась с ним, - видно, карает за все его прегрешения.

- Когда это началось, ваша болезнь? – робко спросила она.

Гейне охотно поведал ей, что ещё много лет назад доктор Груби первый усмотрел у него зачаток заболевания спинного мозга и предупредил об этом задолго до того, как он окончательно слёг. Но он не поверил тогда диагнозу. Полному сил и здоровья, ему такое заключение показалось просто смешным. Когда же заболел, к кому только ни обращался – и к гомеопату Роту, и к гидропату Вертийму, - все оказались бессильными. Только искусству доктора Груби, к которому снова прибегнул, удаётся поддерживать в нём теплящуюся жизнь.

Марго казалось, что она вот-вот лишится чувств – так потрясло её то, что она услышала. Ей не хватало воздуха и хотелось только одного – чтобы Гейне переменил тему.

Он и сам будто почувствовал, что слишком много внимания уделил своей персоне. И тотчас поверх пролитых сентиментальных слёз, пролетели острые стрелы его сарказма. И дальше заговорил о том, что ни литературные схватки, ни сражения в политике не принесли ему такого ущерба, как раздоры с милыми мелочными родственниками. Его вконец доконали их булавочные уколы. – Эти жалкие посредственности, - в голосе послышалось гневное презрение, - пытались лишить меня своих щедрот в виде пенсии, которую я получил от покойного богатея дядюшки.

Возьмите историю литературы любого народа и любой эпохи, и вы увидите, что это настоящий мартиролог. Одна поэзия создала больше мучеников, чем религия. Публика, это тысячеголовое чудовище, читает наши стихи только для того, чтобы облегчить себе пищеварение, не думая о том, что мы сочинили их за счёт своего здоровья, своей жизни.

С незапамятных времён и до наших дней сколько было горя, сколько нужды и скоби среди поэтов.

Прошло не более часа, как Марго вошла сюда, а казалось, что пробыла тут целую вечность.

Перед тем как ей уйти, он попросил подать ему книгу, лежавшую на секретере, и, надписав, протянул ей: «Это вам на память». Она поблагодарила и встала, собираясь покинуть его.

- Я рад, что вы пришли. Надеюсь, посетите меня ещё раз. Помните – буду вас ждать.

Пообещав, Марго протянула ему руку, и он, прижав к губам, поцеловал её.

***

Прошло несколько дней. Она не то чтобы забыла о своём обещании Гейне, но думала, что с его стороны была простая любезность просить её о новом посещении.

…пришло письмо. Она поняла: от него, - и сердце её забилось. Осторожно вскрыв конверт, начала читать:

«Глубокоуважаемое и милое создание!

Если это только возможно, придите завтра же или, во всяком случае, как только вам позволит досуг. Не знаю, почему, но ваше сердечное участие так хорошо подействовало на меня, что я, суеверный человек, вообразил себе, что меня посетила добрая Фея в часы страданий. Вы появились как раз вовремя… Или вы не добрая Фея?

Я очень хотел бы узнать это – и скорее.

Ваш Генрих Гейне».

На следующий день ровно в четыре часа Марго стояла перед дверью на шестом этаже. В этот раз её отворила дама. Марго догадалась – жена. Высокая брюнетка со следами былой красоты, с чуть располневшей, но всё ещё прекрасной фигурой, она напоминала воинственную, с огненными глазами валькирию. Хотя манеры выдавали её происхождение обычной парижской гризетки.

- Вы мадам Зельден, или, проще говоря, Марго? – снисходительно усмехнувшись, изрекла она. - Господин Гейне ждёт вас.

Он встретил её словами:

- Что же вы не приходили? Я соскучился по вам.

- Боялась быть докучливой, - тихо ответила она, снимая перчатки.

- Нет, нет, напрасно вы так думаете. Мне очень недоставало все эти дни моей доброй Феи. – Несколько мгновений он молча сжимал её руку. – Как словно, что вы всё-таки здесь. Честное слово, это всё равно что бальзам на мои раны.

Они говорили о Шекспире и Байроне, которого Гейне ощущал равным себе, примерно в чине надворного советника, тогда как Шекспира величал королём, который вправе их обоих отставить от должности.

Вообще его суждения о литературе были своеобразными, отличались от расхожих оценок неординарностью и смелостью.

На её вопрос, каким образом ему удаётся следить за литературной жизнью, он пояснил, что у него только два способа вырваться из темницы, куда его заточила болезнь: это беседы с друзьями, иногда посещающими его, и чтение книг.

Что касается его собственного творчества, то, потеряв зрение, он, как соловей, стал от этого петь только лучше. В годы болезни были созданы многие вещи. Писал Гейне обычно в постели, приспособив для этого бювар, который лежал у него на коленях. Писал большими буквами на разрозненных листках, стопочкой лежавших на низком столике возле кровати. Тут же находилось десятка два заточенных фаберовских карандашей. Работоспособность поэта была поразительной. Он мог трудиться по пять-шесть часов кряду. Если же из-за самочувствия или усталости был не в состоянии писать сам, ему помогал секретарь, которому он диктовал.

Но найти такого помощника случалось редко. Большинство из тех, кто служил у Гейне, оказывались либо лентяями, или, что хуже, негодяями. Вот и теперь в очередной раз наступило междуцарствие без секретарей.

Внезапно Гейне осёкся на полуслове.

- Послушайте, мне пришла в голову блестящая мысль! Почему бы вам не стать, хотя бы на время, моей помощницей? Ну как, согласны? – в голосе слышалась не просьба, а скорее мольба.

Марго почувствовала, что не сможет сказать «нет», и в знак согласия слегка сжала его руку.

- Вот и чудесно. Я знал, что вы не откажете несчастному.

На лице его мелькнула улыбка Мефистофеля, и в голосе зазвучали игривые нотки. Она догадалась: сейчас заговорит о чём-то интимном.

- Мотылёк не спрашивает у цветка: целовал ли тебя уже другой мотылёк, а цветок не спрашивает: порхал ли ты уже вокруг другого цветка. И тем не менее мы ведь взрослые люди, не так ли? У каждого за спиной кое-что пережито, - он сделал паузу, ожидая, как воспримет она его слова. – Прошлый раз я вас заговорил, не дав сказать ни слова. Может быть, дама сердца бедного миннезингера сегодня поведает о себе подробнее, - галантно, словно раскланиваясь, произнёс он.

Как ни тягостны были Марго воспоминания, она не посмела отказать.

Родилась она в прусской семье, принадлежавшей к старинному дворянскому роду. С десяти лет живёт в Париже. Здесь вышла замуж за француза, очень скоро поняв, что ошиблась в выборе. Муж оказался вертопрахом и ловеласом, самым недостойным образом проматывал состояние, был груб с ней. Мечта о счастливой семейной жизни была разбита. Она возненавидела его, он платил ей тем же. И тогда он задумал коварный план, о котором она, разумеется, ничего не знала.

Как-то муж уговорил её отправиться с ним в деловую поездку в Англию. В Лондоне он предложил ей однажды посетить некое семейство, якобы своих друзей. Когда карета остановилась перед роскошной виллой, их любезно встретил преклонных лет господин, пригласил в дом. Но едва они переступили порог, как супруг исчез.

Вскоре она поняла, что находится в лечебнице для душевнобольных, а когда начала рыдать и кричать, ей пригрозили насилием, если она не уймётся. Страх так поразил её, что она лишилась речи. Лишь спустя несколько недель пришла в себя и смогла объяснить, что пребывает в здравом уме. Убедив врача, ей удалось вырваться из сумасшедшего дома и вернуться в Париж. С мужем она решительно порвала. Чтобы как-то прожить, стала давать уроки немецкого и заниматься переводами.

- Вот и вся моя история, - вздохнув, закончила она.

- Бедная моя маленькая Мушка! – искренне сострадая, воскликнул Гейне. – Позволь на правах человека, которому недолго осталось, поцеловать тебя.

Она покорно опустилась на колени у его изголовья и, сдерживая слёзы, наклонилась к нему. Обхватив руками её голову, он привлёк к себе и коснулся губами лба.

«Как жаль, что взаимная симпатия возникла у ложа больного, в соседстве смерти», - подумалось ей.

Часы на секретере показывали двенадцать. Она удивилась.

- Ваши часы стоят?

- Они давно уже не идут, - медленно, как бы опомнившись и приходя в себя, ответил он. – Я не переношу бой и тиканье маятника, от этого у меня разыгрывается мигрень.

- По-моему, я засиделась, мне пора, - спохватилась Марго. – Не хочу превратиться в маятник, от которого у вас разболится голова.

Его прикрытые веки дрогнули. Несколько секунд в комнате стояла тишина. Лишь слышалось, как за дверью кто-то ходит по квартире.

Было заметно, что ему не хотелось отпускать её. Он собирался что-то сказать, но тут вошла сиделка. С неумолимым видом домашнего тирана напомнила, что время заняться процедурой. Он вздохнул:

- Увы, счастье всегда длится лишь мгновение, - смиряясь перед необходимостью, философски заметил он. И, пожимая руку Марго, добавил: - Так мы договорились: отныне вы моя помощница. И пусть эта рука удержит меня ещё на какое-то время в этом мире.

С этого дня Марго стала ежедневно бывать у больного поэта. Обязанности помощницы не очень обременяли. Ей приходилось вычитывать корректуру, писать под диктовку письма, читать вслух немецкую и французскую литературу. Но большей частью время проходило в беседах, часто принимавших шутливый характер.

С особым подъёмом он живописал детские годы в Дюссельдорфе, учёбу в коммерческом училище и университете, жизнь в доме дяди – гамбургского банкира. Она услышала, как ещё в детстве он полюбил дочь палача, от которой он многое узнал об этом страшном ремесле. И как впервые в жизни поцеловал эту маленькую ведьму с кроваво-рыжими длинными локонами. Она могла их завязывать под подбородком, и тогда казалось, будто ей перерезали горло и их него льётся кровь.

Этот колдовской поцелуй навсегда зародил в нём пламя страсти и стал прелюдией более поздних любовных переживаний. Такой была страсть к Амалии, дочери того самого дядюшки из Гамбурга, то есть кузине поэта. Она отличалась высокомерием и холодным гордым нравом. Что был для неё какой-то семнадцатилетний мальчишка, к тому же мнивший себя поэтом?! Дочери банкира этого явно было недостаточно, чтобы полюбить Отвергнув его, Амалия предпочла ничтожного франта, разряженного, но бездушного.

Семь лет спустя его захватила новая, столь же безнадёжная любовь к младшей кузине, Терезе. Кончилось всё тем же: и она не вняла его вздохам.

С тех пор сердечные тревоги и любовные грёзы не раз посещали его, увлекая в пучину страсти. Самым долгим из таких приключений оказалась связь с Матильдой, ставшей в конце концов его женой.

- Амалия, - признался он Марго, - из-за которой я пролил немало слёз и ударился в кутежи, чтобы заглушить своё горе, была первым весенним цветком в стране моей мечты. Из этого же мира грёз пришла и ты – последний мой цветок в осеннюю пору.

«Для чего всё это он мне говорит! – думала Марго, невольно ревнуя его к этим женщинам. – Похоже, хочет уяснить для себя, любил ли он кого-нибудь до сих пор по-настоящему».

У них осталось право только на духовную близость, на сродство душ, когда чувствуешь малейшие оттенки настроения другого и твои нервы и сердце живут и бьются в унисон с ним.

Ей вспомнились слова из письма:

«Я радуюсь, что скоро мне можно будет увидеть тебя и запечатлеть поцелуй на твоём милом личике насекомого. Ах, эти слова получили бы гораздо менее платоническое значение, если бы я до сих пор оставался человеком! Но – увы! – теперь я лишь дух… Да, я радуюсь, что скоро снова увижу тебя, моя сердечно любимая Мушка! Ты самая очаровательная маленькая кошечка, прелестная и в то же время ласковая и кроткая, как ангорский котёнок, - тот род кошечек, который я больше всего люблю!  Долго предпочитал я кошек – тигров, но они опасны, и те поцелуи, которые они давали мне, были всё, что угодно, но только не приятны. Со мной дело продолжает обстоять очень плохо: припадки ужасных страданий, бешенство против моего состояния и его беспомощность!

Письма, записки, стихи Марго получала от Гейне регулярно.

Он писал, что хочет слышать её голос, чувствовать благоухание её перчаток и запечатлеть поцелуй на её физиономии насекомого.

…всё чаще просит отложить её визит к нему, ибо чувствует себя хуже и не может принять её.

«Сердце моё! Моё правое веко взяло пример с левого и закрылось окончательно; я едва могу писать. Но я люблю тебя более безгранично, чем когда-либо, и всегда думаю о тебе, моя ненаглядная».

Наступил Новый год. Гейне не смог поздравить свою Мушку, так был плох и к нему не пускали. Но он не забыл её и послал подарок – маленькую бонбоньерку с шоколадом. В приложенном письме писал, что любит её безгранично и что ему легче переносить страдания, когда думает о её красоте и душевных качествах.

Февраль выдался холодным и дождливым. Марго простудилась, сидела дома и какое-то время перестала бывать на Авеню Матиньон.

В начале недели, 12 февраля, это был вторник, ей также нездоровилось, но всё же она отправилась туда.

- Наконец-то ты пришла! – встретил её Гейне словами, прозвучавшими резким упрёком в сумерках печального зимнего дня.

Несправедливость этого выговора больно поразила её, и она расплакалась; ведь она то и дело порывалась видеть его, а он своими письменными распоряжениями запрещал ей это.

Взволнованный слезами, Гейне усадил её на край своего ложа.

- Сними шляпу, чтобы я лучше тебя видел, - попросил он. Марго послушалась. Её душили рыдания. Оба молчали.

Вдруг она почувствовала, как его рука коснулась её волос. Некоторое время он гладил их, потом провёл по лбу, ощупал пальцами лицо, словно видел её в последний раз и хотел лучше запомнить.

Когда Марго выходила от него и была уже почти на лестнице, до неё донеслись его слова:

- До завтра, слышишь, приходи непременно!

Но завтра прийти она не смогла, а ещё день спустя, в четверг, получила от него записку, впервые написанную не его рукой, с просьбой отложить посещение. Тревога её нарастала.

В пятницу рано утром явилась горничная-хромоножка и подтвердила, чтобы Марго повременила с приходом. Как ни хотелось верить в неизбежное, она чувствовала, что конец близок и не надо себя обманывать.

Два дня Марго провела в волнении, всё раздумывала, не нарушить ли запрет и не навестить ли больного. Наконец решилась и отправилась к нему.

Навстречу ей из комнаты Гейне вышла крайне взволнованная сиделка и сказала, что, хотя непосредственной опасности нет, больной так изнурён и ослаблен, что сейчас видеть его никак нельзя.

На другой день, полная мрачных предчувствий, Марго вновь позвонила у двери квартиры Гейне. Когда ей открыли, сразу поняла: произошло худшее.

Она прошла в комнату, где он лежал, и, упав на колени, поцеловала уже остывшую, холодную, как мрамор, щёку бесконечно дорогого ей поэта. Он был так прекрасен, что она даже не смогла заплакать.

Казалось, Гейне не умер, а будто вернулся на солнечный Олимп, в истинное своё отечество. 

Организатор и ведущий – Гера Армадеров