Элитность начитанности. Альфред де Мюссе (1810-1857).

История белого дрозда (ироничная новелла), (отрывки)


         Славный, но тяжкий удел – быть в этом мире дроздом, единственным в своём роде! Я вовсе не сказочная птица, и господин де Бюффон приводит моё описание. Но, увы, я чрезвычайно редко встречаюсь, и найти меня крайне трудно. Будь это совсем невозможно, я возблагодарил бы небо!

Охваченный скорбью, я вернулся на водосточный желоб, служивший мне местом изгнания.

Мои сетования были прерваны перепалкой двух привратниц, доносившейся с улицы.

- Чёрт побери, - сказала одна другой, - если у тебя это дельце когда-нибудь выгорит, я подарю тебе белого дрозда!

- Праведное небо! – вскричал я. – Вот она, разгадка. О провидение! Я сын дрозда, и я бел; стало быть, я белый дрозд!

Открытие это, должен сознаться, существенно изменило моё умонастроение. Вместо того чтобы, как прежде, разливаться в жалобах, я напыжился и стал горделиво расхаживать вдоль желоба, глядя в пространство победным оком.

- Быть белым дроздом – это уже кое-что, - рассуждал я, - белые дрозды на улице не валяются. Я был не в меру добр, когда огорчался, не находя себе подобных: таков удел гения, таков и мой. Прежде я бежал света, теперь хочу увидеть его! Раз я оказался птицей, единственной в своём роде, птицей, само существование которой отрицается простонародьем, я должен и намерен вести себя, как таковая, как феникс – не более и не менее! И презирать весь остальной птичий род. Надо будет мне купить «Записки» Альфиери и поэмы Лорда Байрона; это превосходная духовная пища, она придаст мне благородной гордости, вдобавок к той, что дана мне от господа. Да, я хочу усугубить своё врождённое превосходство, если только это возможно. Природа сделала меня редкостной птицей, я же сделаю себя птицей таинственной! Возможность увидеть меня будет почитаться за милость, за славу. А в самом деле, - прибавил я, понизив голос, - что, если мне попросту показывать себя за деньги?

Фи, какая недостойная мысль! Я напишу поэму, подобно Какатогану, но состоять она будет не из одной-единственной песни, а из двадцати четырёх, как у всех великих; впрочем, и этого мало, песен будет сорок восемь, с примечаниями и приложением; необходимо чтобы свет узнал о моём существовании. В этой поэме я, разумеется, буду оплакивать свой одинокий жребий, но таким образом, что мне позавидуют и счастливцы из счастливцев. Раз небеса отказали мне в собственной самочке, я наговорю кучу ужасов о чужих. Я докажу, что зелен всякий виноград, за исключением того, который клюю я сам. Мне нужно будет наведаться к Шарпантье. Прежде всего я хочу создать себе влиятельное положение в литературном мире. Я намерен окружить себя двором, состоящим не только из газетчиков, но и из записных сочинителей и даже сочинительниц. Я напишу роль для госпожи Рашели, а если она откажется сыграть её, начну трубить направо и налево, что талантом она уступает любой престарелой провинциальной актрисе. Я поеду в Венецию и поселюсь в самом сердце этого волшебного города, на берегу большого канала, в прекрасном дворце Мочениго, который сдаётся внаём за четыре ливра десять су в день; и меня будут вдохновлять воспоминания об авторе «Лары», которыми, должно быть, там всё дышит. Из глубины своего одиночества я обрушу на мир лавину перекрёстных рифм по образцу Спенсеровой строфы, и в них изольётся моя великая душа; и, читая мои творения, все синицы будут вздыхать, все горлинки – ворковать, все тетери – рыдать, а все старые совы – ухать. Что же до меня самого, я выкажу себя неумолимым и непреклонным противником любви. Тщетны будут все уговоры, все мольбы пожалеть страдалиц, пленённых моими возвышенными песнопениями, на всё это я отвечу: провались они! О, вершины славы! Рукописи мои будут продаваться на вес золота, книги мои пересекут моря; известность, богатства последуют за мною повсюду, и лишь я один сохраню видимость безразличия среди шёпота толпы поклонников. Одним словом, я буду истинным белым дроздом, настоящим писателем, своенравным, избалованным, захваленным, внушающим восторг и зависть, не брюзгливым и несносным до крайности.

Мне понадобилось менее полутора месяцев, дабы произвести на свет моё первое детище. То была, как я и замыслил, поэма в сорока восьми песнях. Разумеется, в ней были кое-какие погрешности, моя изумительная плодовитость тому виной; но я подумал, что нынешняя публика, привыкшая к творениям изящной словесности, которые печатаются выпусками в газетах, не поставит мне эти погрешности в укор.

Выпавший мне на долю успех был меня достоин – иными словами, ему тоже не было равных. Героем моего произведения был не кто иной, как я сам: в этом отношении я подчинился главнейшему требованию современной моды. Я повествовал о былых своих страданиях с чарующим фатовством; я посвящал читателя в тысячи домашних мелочей, исполненных живейшего интереса.

Когда вышла в свет моя книга, вся Европа пришла в волнение; она с жадностью накинулась на сокровенные подробности о моей особе, которые я соблаговолил сообщить. Да и могло ли быть иначе? Я не только изложил все события своей жизни, но вдобавок представил читателю в полнейшем реестре все бредни, приходившие мне в голову с двухмесячного возраста; я даже вставил – в самом выигрышном месте – оду, которую сочинил, ещё сидя в яйце. Впрочем, я, разумеется, не пренебрёг возможностью затронуть мимоходом великий вопрос, занимающий ныне такое множество умов, - вопрос о будущем человечества. Проблема эта показалась мне не лишённой интереса; в минуту досуга я набросал в общих чертах её решение, и все сочли его приемлемым.

Что ни день я получал по почте хвалы в стихах, поздравительные письма и безымянные признания в любви. Что же до посетителей, я строго придерживался плана, которые начертил себе: двери мои были закрыты для всех. Однако я не мог не принять двух чужеземцев, которые просили доложить, что состоят со мною в родстве. Один из них был сенегальский дрозд, другой – китайский.

- Ах, сударь, - вскричали они, чуть не задушив меня в объятиях, - вы воистину великий дрозд! Как дивно воспели вы в своей бессмертной поэме глубину страданий непризнанного гения! Не будь мы натурами, непонятными настолько, что дальше некуда, мы бы непременно тали непонятными по её прочтении. Как сочувствуем мы вашим мукам, вашему возвышенному презрению ко всему общепринятому! О сударь, мы тоже познали тайные горести, воспетые вами, познали на собственном опыте! Вот два сонета, которые мы сочинили совместными усилиями; просим вас оказать им благосклонный приём.

- А вот ещё, - добавил китаец, - ноты; это музыка, написанная моей супругой на одно место из вашего предисловия. Эта музыка в совершенстве передаёт мысли автора.

- Господа, - сказал я им, - насколько я могу судить, каждому из вас, дарованы благородное сердце и просвещённый ум. Но простите мне мой вопрос – в чём причина вашей меланхолии?

- Ах, сударь, - отвечал уроженец Сенегала, - взгляните, какое у меня телосложение. Правда, оперение моё приятно с виду и одежда моя того зелёного оттенка, которым отливают крылья селезней; не клюв у меня слишком короток, а лапки слишком велики; и взгляните, какого хвоста я сподобился: он более чем на треть длиннее моего туловища! Как тут не послать самого себя к дьяволу?

- Моё несчастье, сударь, ещё прискорбнее, - сказал китаец. – Мой собрат метёт хвостом улицы, а у меня хвоста нет совсем, и озорники показывают на меня пальцем.

- Господа, сочувствую вам от всей души, - отвечал я, - всегда досадно, когда у тебя чего-то – чего именно, всё равно, - слишком много либо слишком мало. Но позвольте мне заметить, что в зоологическом саду есть несколько особ, в точности похожих на вас. Литературной даме, чтобы написать хорошую книгу, недостаточно одного только бесстыдства; точно так же дрозду, чтобы доказать свою гениальность, недостаточно одного только недовольства жизнью. Я дрозд, единственный в своём роде, и удручён этим; быть может, я заблуждаюсь, но это моё право. Я бел, господа; побелейте, и мы увидим, что способны вы сказать.

***

Несмотря на принятое решение и напускное спокойствие, я не был счастлив. Моё одинокое существование не казалось мне менее тягостным оттого, что было овеяно славою, и я не мог думать без ужаса о том, что должен провести всю жизнь в безбрачии. С возвратом весны я почувствовал себя смертельно удручённым и снова стал было впадать в уныние, когда одно непредвиденное обстоятельство круто изменило всю мою жизнь.

Нечего и говорить, что творения мои приобрели известность за Ла-Маншем и были у англичан нарасхват. У англичан нарасхват всё, что им не по зубам.

        Однажды я получил письмо из Лондона, подписанное молоденькой дроздицей.

«Я прочла вашу поэму, - писала она, - и вызванное ею восхищение подвигло меня предложить вам мою лапку и сердце. Господь создал нас друг для друга! Я подобна вам, я белая дроздица…»

Легко вообразить себе моё изумление и радость. «Белая дроздица! – твердил я себе. – Возможно ли? Стало быть, я более не одинок в этом мире». Я поспешил ответить прекрасной незнакомке и в ответе достаточно явственно давал ей понять, насколько по сердцу мне её предложение. Я настоятельно просил её прилететь поскорее в Париж либо разрешить мне прилететь к ней в Англию. Она ответила, что предпочитает прилететь сама, поскольку ей докучают родные, что она приводит свои дела в порядок и скоро я её увижу.

Действительно, она прилетела несколько дней спустя. О, счастье! То была прехорошенькая дроздица – и ещё белее, чем я сам.

- Ах, мадмуазель, - вскричал я, - или, вернее, мадам, ибо с сей же минуты я почитаю вас законной своей супругой, возможно ли, чтобы в мире существовало столь прелестное создание, а молва не оповестила бы меня об этом? Да будут благословенны горести, выпавшие мне на долю, раз небо готовило мне столь неожиданное утешение. До нынешнего дня я почитал себя обречённым на вечное одиночество, и, признаться честно, тяжкое то было бремя; но при виде вас я ощущаю в себе все качества отца семейства. Примите мою лапку без промедления; поженимся по-английски, без ненужной пышности и улетим вместе в Швейцарию.

- Я держусь иного мнения, - отвечала молодая дроздица, - я хочу, чтобы мы справили свадьбу как можно пышнее, и пусть на торжество слетятся все те дрозды Франции, которые хоть сколько-то благородны по крови. Птицам нашего полёта обязательства перед собственной репутацией не позволяют сочетаться браком на манер бродячих кошек. Я привезла уйму банковских билетов. Разошлите приглашения, поезжайте к поставщикам да не скупитесь на угощение.

Я слепо покорился приказам белой дроздицы. Свадьбу справили с ослепительной роскошью; было съедено десять тысяч мух. Наш брак благословил преподобный отец Баклан. День завершился роскошным балом; наконец-то обрёл я счастье во всей его полноте.

Чем глубже узнавал я характер своей прелестной жены, тем сильнее становилась моя любовь. Она только была чуть-чуть жеманна…

Куда более беспокоило меня другое обстоятельство – некая таинственность, которой жена моя с величайшей тщательностью окружала себя в те долгие часы, когда запиралась на ключ со своими горничными, чтобы заниматься туалетом, как она утверждала. Мужьям не очень-то по вкусу подобные причуды в семейной жизни. Не раз приходилось мне безуспешно стучаться в покои жены и уходить ни с чем. Жестокое то было испытание для моего терпения. Как-то я настаивал с таким раздражением, что она принуждена была сдаться и открыла с некоторой поспешностью, не преминув горько попенять на мою назойливость. Входя, я заметил большую бутыль, наполненную чем-то вроде клея из муки и испанских белил. Я спросил жену, на что ей это снадобье; она отвечала, что это мазь и она лечит ею обветренные места.

Мазь показалась мне чуточку подозрительной; но разве мог я не доверять подруге, что была так нежна и благоразумна, что отдалась мне с таким восторгом, с такой безупречной искренностью? Вначале я не знал, что моей возлюбленной даровано перо сочинительницы; но по прошествии времени она сама мне в этом созналась и даже показала рукопись романа, написанного в подражание Вальтеру Скотту и Скаррону сразу. Читателю легко вообразить, какую радость доставила мне столь приятная неожиданность. Оказалось, что я не только обладаю несравненной красавицей, но к тому же могу не сомневаться, что ум моей подруги во всех отношениях достоин моего поэтического гения. С этого времени мы стали трудиться вместе. Покуда я слагал свои поэмы, она измарывала стопы бумаги. Я читал ей только что созданные стихи, и это ничуть не мешало ей писать, не отрываясь ни на миг. Она производила свои творения на свет почти так же легко, как я, причём выбирала всегда самые драматические сюжеты: убийства и отцеубийства, похищения и – более того! – всякого рода финансовые плутни, не упуская при этом случая задеть мимоходом правительство и вставить проповедь эмансипации дроздиц. Одним словом, для разума её не было ничего непостижимого, для стыдливости – ничего рискованного; ей никогда не случалось вычеркнуть хоть строчку либо набросать план перед началом работы. То была типичная дроздица-сочинительница.

Как-то раз, когда она трудилась с необычным рвением, я заметил, что у неё на лбу проступили крупные капли пота, и одновременно увидел у неё на спине большое чёрное пятно.

- О, господи! – сказал я. – Что с вами? Уж не больны ли вы?

Вначале мне показалось, что жена моя испугалась и даже сконфузилась; но опыт светской жизни помог ей снова обрести великолепное самообладание, никогда ей не изменявшее. Она сказала, что это чернильная клякса и что в порыве вдохновения ей крайне свойственно сажать их куда попало.

«А что, если это проступает истинный цвет моей жены?» - тайком спросил я себя. Эта мысль лишила меня сна. Бутыль с клеем пришла мне на память. – О небо! – вскричал я. – Какое подозрение! Ужели это небесное создание всего лишь чудо малярного искусства и её белизна лишь тонкий слой клеевой краски? Уж не набелила ли она себе перья, чтобы ввести меня в обман? Ужели в тот миг, когда я полагал, что прижимаю к сердцу сестру души моей, избранное существо, созданное для меня одного, на самом деле я вступил в брак с пригоршней муки?

Мучимый ужасным сомнением, я вознамерился выяснить истину. Я приобрёл барометр и стал нетерпеливо дожидаться дождливого дня. План мой был такой: выбрав воскресенье с переменчивой погодой, пригласить жену на загородную прогулку и подвергнуть испытанию посредством стирки. Но была как раз середина июля, погода стояла прекрасная до отвращения.

Видимость счастья и привычка к сочинительству крайне разбередили мою чувствительность. Когда я писал, не раз случалось, что чувство у мня брало верх над мыслью, и по простоте душевной я заливался слезами в ожидании рифмы. Жене моей были весьма по душе эти редкие мгновения: любое проявление мужской слабости льстит женской гордости. Однажды ночью, когда я отделывал стих, не ведая покоя, как учит Буало, меня вдруг обуяла жажда излить сердце.

- О ты, - сказал я своей милой дроздице, - ты, единственная, превыше всех любимая! Ты, без которой жизнь моя – лишь сон! Ты, взглядом и улыбкой преображающая для меня вселенную, знаешь ли ты, жизнь моего сердца, как я люблю тебя? Когда мне нужно переложить в стихе банальную идею, уже затрёпанную другими поэтами, я легко нахожу слова, стоит лишь немного подумать и немного почитать; но где взять слова, чтобы выразить чувства, внушаемые мне твоею красотой? И сможет ли даже воспоминание о моих минувших горестях подсказать мне слова, которые поведают тебе о моём нынешнем счастье? Когда тебя не было со мной, я был одинок одиночеством сироты и изгнанника; теперь это одиночество монарха. Знаешь ли ты, мой ангел, поймёшь ли ты, моя прелесть, что в этом слабом теле, оболочке, дарованной мне до той поры, покуда смерть не превратит её в прах, в этом жалком, воспламенённом мозгу, где клокочет бесполезная мысль, нет ни единой частицы, которая не принадлежала бы тебе? Внемли измышлениям моего мозга и восчувствуй, сколь велика моя любовь! О, когда бы гений мой был жемчужиной, а ты – Клеопатрою!

Разглагольствуя таким образом, я поливал жену мою слезами, и она линяла у меня на глазах. Под каждой очередною слезинкой проступало перо – даже не чёрное, а порыжелое от старости (думаю, ей уже случалось линять в других местах). Краткий миг умиления – и передо мною была птица, с которой слезли и клей, и мука, птица в точности похожая на самых заурядных, самых невзрачных дроздов.

Как поступить? Что сказать? На что решиться? Все упрёки были бесполезны. По правде сказать, я мог бы подвести сей случай под разряд торговых сделок, подлежащих расторжению ввиду обнаружения изъянов в приобретённом товаре, и добиться того, чтобы брак был признан недействительным; но как отважиться на то, чтобы предать свой позор гласности? Не довольно ли с меня моего несчастья? Я взял себя в лапки, принял решение покинуть свет, покинуть литературное поприще, укрыться, если будет возможно, в пустыне, неизменно избегать встреч с какими бы то ни было живыми существами и искать, подобно Альсесту, укромный уголок, где белым быть дроздом свободно я бы мог!

Фото - Галины Бусаровой