В три строки. Ал. Алтаев. Книжный товар на все вкусы


          …Как-то, когда я вернулась домой, я нашла у себя на столе странную Записку, без всяких знаков препинания, от И. Сытина. Он приглашал меня в «Пале-Рояль» на Пушкинской улице договориться об издании моего романа «Разоренные гнезда».

Конечно, я на другой же день была в «Пале-Рояле».

Скверная меблирушка. Невидный черненький человек с некрасивым лицом; только глаза, удивительные, блестящие глаза, лукавые, смекалистые. Почему-то, глядя на него, я вспомнила поэта-прасола Кольцова. Вот так же он должен был лукаво смотреть на Белинского, когда тот спрашивал его:

— А если бы мы со Станкевичем торговали у вас бычков, то вы и нас попробовали бы обмануть?

И лукавый ответ со смехом:

— По привычке торговой, пожалуй!

На столе самовар и простая французская булка. Неуютно и темно в дешевом номере. Одет Сытин невзрачно. Кто может подумать, что это — миллионер? Речь такая отличная от петербургской, без подчеркнутого московского «аканья», но типичная купеческая речь. А главное — этот черный блестящий и лукавый глаз.

С места в карьер — о деле: впрочем, сначала предлагает чаю и, когда я отказываюсь, прихлебывает сам и говорит неторопливо, как будто нижет слова:

— Согласен издать ваши книги: «Разоренные гнезда»… — перечисляет другие, в том числе и «Светочи правды», и все названия хорошо помнит. — Условия мои такие-то: гонорар с листа… а ежели считаете более подходящим, то столько-то процентов с продажи…

Говорит просто, веско, неторопливо:

— Сейчас решите или подумаете? Завтра я уезжаю, и ежели будете думать, то пришлите в Москву решение, а я соответственно распоряжусь выслать вам для подписания договоры. А ежели сейчас решите, то договоры у меня с собою, подпишем здесь, в моем же питерском отделении получите, что следует, авансом, при заключении договора.

Я так обрадовалась завязать отношения с этим крупным издателем, что тут же подписала договоры.

***

У Сытина издавалось около десяти моих книг, но пока я жила в Петербурге, я с ним почти не встречалась; встречи мои были мимолетны в Москве и главным образом уже после революции, когда я сблизилась с Иваном Дмитриевичем.

Со всех сторон мне советовали сделать Сытина базой для моих книг, но у меня был Тихомиров и «Жизнь и знание», с которыми порвать мне не хотелось.

Наезжая в Москву, я непременно бывала в издательстве Сытина и каждый раз приходила в восторг от необычайной грандиозности этой издательской машины. Нравился мне и Василий Иванович, сын и правая рука Сытина, с его одухотворенным лицом, тихою, проникновенною речью, с нежным отношением к природе.

— Иван Дмитриевич — гений, — рассказывали мне. — Ведь неграмотный почти, а что разделывает! У него чутье вернее, чем гири в аптеке. Принесут ему киижицу, том — на вес, страшно даже. И содержание мудреное, по зубам высококультурному, а он возьмет на руку, тщательно полистает, подумает минутку, прищурится этак и изречет решительно: «Эту книгу печатать скорее, в стольких-то тысячах экземпляров». —  «Как,  Иван Дмитриевич, —  скажешь,

—  да  ведь  книга  более  сорока  листов, а вы этакую цифру закатили… Не ошиблись ли?» Он только усмехнется и в ответ: «Нет, не ошибся, милый человек, книга пойдет, ходкая книга». И что же бы вы думали — никогда не ошибется!

* * *

Он мечтал. Он широко мечтал. Он мечтал завоевывать новые и новые рынки. Ему нужно было насытить дешевой книгой всю страну.

Он говорил мне, усмехаясь:

— Меня считали жадным. Ишь, Сытин всюду протягивает руки. Да, я всюду протягивал руки… Мне нужно было создать дешевую книгу. До чего у нас доходит цена на учебники! Вот я — какой грамотей, а это хорошо понимаю и хочу сделать так, чтобы образование было всем доступно. Книга так дорога, что создала своею ценою огромный налог на учение. В средней школе, где платят 50 рублей в год, учебники обходятся рублей 15–20. Разве это можно терпеть? Издание книги стоит 15–20 копеек, а продают ее 1 рубль — 1 рубль 25 копеек. Кого это ударяет по карману? Полуголодного темного крестьянина да «кухаркина сына».

Я купил «Ниву» после смерти Маркса, — продолжал он свои рассуждения, — и всех этим удивил. А знал ли кто, зачем? Мне было нужно это издательство, чтобы сделать одну вещь… — Он прищурился, будто что-то разглядывал в окне, в которое било буйное весеннее солнце. — Россия должна была стать народной нивой; через «Ниву» я хотел начать обновление школ, создать конкурсы специальных программ и образцовые хрестоматии, поставленное правильно начальное чтение…

* * *

Внушительная и странная фигура — Иван Дмитриевич Сытин, полная самых неожиданных крайностей, и только Россия могла ее создать. Один из самых крупных капиталистов, не только необразованный, но и совершенно безграмотно пишущий, он поднимался до самых высот понимания значения культуры, тонко разбирался в значимости «мудреных» книг, мечтал о всеобщем образовании, развивал гигантские планы, одним взмахом приобретал такие предприятия, как «Нива», издания которой были неотъемлемой принадлежностью каждой семьи, залетая в самые отдаленные уголки страны; знаменитую художественную цинкографию Вильборга с ее изумительными машинами. И параллельно — старинные офени развозят по ярмаркам грубые лубки, и параллельно — безграмотные картинки, и параллельно — книжки-куклы, книжки-кошки и собачки с виршами для детей, с подсахаренными картинками и подсахаренными пошлыми рассказиками… На все вкусы товар.

Россия, необъятная Россия, только ты могла породить такую фигуру… и только в России он мог жить.

В то время как Девриен после революции, подобно многим капиталистам, «смотал свои удочки» и уехал делать дело в другую страну, Сытин остался в любимой Москве.

* * *

Жизнь шагала широко. А Сытин старел, слабел, начинал сильно прихварывать, и память у него сдавала.

Правительство сделало его персональным пенсионером, и всюду о нем говорили с уважением.

«Памятные встречи»,

изд-во «Искусство», 1946

Фото - Галины Бусаровой