Поль Гоген. Детство и юность


И в жизни, и в творчестве Поля Гогена все кричаще необычно, все запутано, противоречиво, все ярко, красочно, все пронизано духом протеста против привычных, устоявшихся норм, против гладкого, безмятежного существования. Жизнь Гогена, полная превратностей, доказала, что он глубоко верил во все то, что проповедовал. Каждый шаг на пути новых достижений, каждое изменение его творческого метода, каждая новая картина отражались и на его личной биографии.

С именем Гогена долгое время был связан образ художника-самоучки, который по какому-то внезапному капризу бросил прибыльную должность на бирже, порвал с карьерой дельца и целиком посвятил себя искусству. Интерес к искусству, о котором до этого он, якобы, имел лишь весьма приблизительное представление, обычно объясняли знакомством Гогена с Писсарро. Считалось, что влияние Писсарро было настолько велико, а обаяние его личности настолько сильно, что преуспевающий банкир не мог ему не поддаться. И жизнь обеспеченного человека, неожиданно для окружающих, да в какой-то мере и для самого Гогена, сменилась преданным служением искусству, тяжким, жалким существованием, поисками случайного заработка и вечными скитаниями и исканиями.

Гоген (его полное имя Поль-Эжен-Анри) родился в Париже 7 июня 1848 года, в самый разгар революционных событий, когда на улицах велись ожесточенный кровопролитные бои. Факт этот имел для будущего художника самое непосредственное значение, так как отец его, Пьер-Гильом-Кловис Гоген, был одним из редакторов умеренно-республиканской газеты «Насьональ», игравшей значительную роль в революции 1848 года.

Правда, роль «Насьональ» была отнюдь не революционной, и хотя деятельность газеты и была направлена против Луи-Наполеона, но не с левых позиций, а с самых правых. Арман Марраст, известный своими реакционными убеждениями и возглавлявший редакцию «Насьональ», призвал к подавлению июльского восстания парижского пролетариата и активно выступал в пользу претендовавшего на власть генерала Кавеньяка, прославившегося исключительной жестокостью при расправах с восставшими. Неизвестно, насколько активна была роль Кловиса Гогена во всей этой деятельности, но ясно, что он был в сравнительно тесных отношениях с Маррастом, так как последний принимал довольно близкое участие во многих его делах и даже присутствовал на его свадьбе.

Как бы то ни было, но после провала Марраста на выборах в Национальное Собрание в 1849 году Кловис Гоген решил, что ему небезопасно оставаться на родине, и вместе с семьёй покинул Францию и отправился в Перу, где надеялся с помощью весьма дальних но влиятельных родственников жены основать свой журнал.

Однако планам его не суждено было осуществиться. 30 октября 1849 года, ещё находясь в дороге и так и не достигнув берегов Перу, Кловис Гоген внезапно скончался. Жена его, оставшаяся на борту корабля одна с двумя детьми, вынуждена была продолжать путешествие самостоятельно.

Положение матери Гогена, приехавшей в чужую страну и по существу к абсолютно чужим людям, было… нелёгким. Родственные связи, на которые рассчитывали супруги, были более чем непрочными и основывались на давних романтических историях, связанных с именем прабабки и бабки Гогена с материнской стороны. Прабабка Гогена, некая Мари-Пьер Ленэ, о происхождении которой известно только то, что во время французской революции 1789 года она, очевидно ещё ребёнком, оказалась в Испании, где познакомилась затем с полковником королевских войск доном Мариано де Тристан Москозо и стала его возлюбленной. В 1802 году оба они переехали во Францию, купили там дом и зажили семейной жизнью, которая, однако, скоро прервалась. В 1807 году дон Мариано умер, так и не урегулировав отношений с Мари Ленэ и оставив её с детьми, с неоплаченным домом и с массой неприятностей. О том, как сложилась в дальнейшем судьба Мари Ленэ, известно очень мало.

Зато имеются довольно подробные сведения о её дочери, бабке Гогена – Флоре Тристан (Флора-Целестина-Тереза-Генриетта), которая в 1821 году вышла замуж за Андре-Франсуа Шазаля, занимавшегося гравюрой и метографией и владевшего своей мастерской, где она некоторое время работала в качестве колористки. В последнее время документально доказано, что Андре-Франсуа Шазаль был художником и гравером, автором многочисленных гравированных портретов знаменитых людей и эстампов, сделанных с античных барельефов, статуй и т.п. Брат Андре-Франсуа-Антуан Шазаль, также художник и гравер, неоднократно выставлял свои произведения в Салоне, преподавал рисунок в Музее естественной истории и написал несколько работ по теории рисунка и гобеленов.

Установление того факта, что в числе предков Гогена было два художника (причём сын Антуана тоже был художником, а бабка – колористкой), уже говорит о том, что Гоген «начал не на пустом месте» и что вопросы искусства не были совсем чужды его семье.

Флора Тристан, несомненно, была женщина незаурядная, наделённая выдающимися способностями и весьма известная среди современников. Не удовлетворённая своей семейной жизнью, она вскоре оставила Андре Шазаля. Семейные раздоры обоих супругов получили громкую огласку, несколько раз они судились из-за детей, обвиняя друг друга в самых чёрных злодеяниях. Покинув мужа, Флора Тристан вернулась на некоторое время к прежнему ремеслу колористки, работала в кондитерской, горничной в одной английской семье, с которой отправилась затем в Англию. Сменив ряд занятий, она решила попытать счастья в Перу, у занимавшего там видный пост брата своего отца – дона Пио де Тристан Москозо, с помощью которого она надеялась узаконить своё имя и получить часть наследства отца. Однако надежды её не оправдались. Очевидно, пылкий независимый характер и претензии своенравной племянницы не встретили сочувствия у богатых родственников, и она ни с чем уехала из Перу. Побывав в Америке, Испании, Индии, она вновь вернулась во Францию, где в 1838 году напечатала два тома «Странствований одной парии» - автобиографического романа, в котором описала горести, испытанные ею в Южной Америке.

Андре Шазаль, не желавший мириться со своим положением отвергнутого супруга, раздражённый к тому же литературными успехами жены, которую он считал невежественной, хотя и красивой женщиной, узнав о возвращении Флоры в Париж, в припадке ревности пытался убить её. Исправительный трибунал приговорил Андре Шазаля к двадцати годам каторжных работ.

Хотя Гоген никогда не упоминал об этих событиях, вряд ли он мог не знать о них, поскольку отчёты о судебном процессе Шазаля печатались в газетах. И если воспоминания об Андре Шазале способны были вызвать у внука только чувства боли и стыда, то образ Флоры Тристан был ему очень близок. Любопытно, что Гоген унаследовал от неё не только некоторое портретное сходство, но что в его характере, как в зеркале, отразились многие черты его бабки.

Решительный нрав Флоры, умение принимать весьма смелые решения, способность столь же мгновенно увлекаться самыми различными вещами, не обращая внимания на общественное мнение, её многосторонние дарования – всё это передалось и Гогену.

Даже любовь к путешествиям, в которых она провела большую часть жизни, очевидно, тоже перешла к Гогену от Флоры. 

Авантюрные наклонности Флоры Тристан прекрасно уживались в ней с интересом к социальным проблемам своего времени. Помимо «Странствований одной парии», её перу принадлежит роман «Мефис, или пролетарий», название которого уже говорит само за себя, «Прогулки по Лондону», где она пишет о положении пролетариата в Англии, множество брошюр в пользу эмансипации женщин, а также несколько статей по вопросам искусства журнале «Артист».

Увлекшись пропагандой сен-симонистского учения, Флора Тристан предприняла поездку по ряду промышленных центров Франции с целью объединить рабочих в единый «Рабочий союз», призванный защитить их интересы. Внезапная смерть (14 сентября 1844 года) прервала эту поездку. Рабочие Бордо, где скончалась Флора Тристан, несли её гроб. В 1848 году на собранные республиканцами деньги ей был поставлен памятник.

Бурная, полная превратностей жизнь Флоры Тристан, обладавшей не только пылким темпераментом и многочисленными дарованиями, но и наделённой яркой красотой, скандальные факты её биографии, всячески муссировавшиеся парижскими газетами, привлекали к ней внимание современников. Она была знакома с Жорж Санд, которая, однако, не испытывала к ней ни малейшей симпатии, хотя и признавала её мужество и убеждения. О Флоре Тристан сохранились отзывы Прудона, очевидно, знакомого с ней лично. Аббат Констан, писавший под псевдонимом Элифаса Леви, пользовавшийся довольно большой известностью в своё время и оказавший значительное влияние на символистов, близкий друг Флоры Тристан, опубликовал посмертно её произведения под названием «Эмансипация женщины, или завещание парии». Но отнюдь не все современники ценили её за демократические убеждения. В Перу, где Флора Тристан не ужилась со своим знатным дядей, её сен-симонистские взгляды не встретили сочувствия властей, а роман «Странствования одной парии» был публично сожжён на площади в г. Арекипа.

Очевидно, не совсем светлые воспоминания были связаны с ней и у Алины Шазаль, матери Гогена, которая до замужества испытала немало горя от семейных раздоров и которая не особенно полагалась на гостеприимный приём со стороны людей, отвергших некогда притязания Флоры. Однако всё оказалось иным.

Флоры Тристан уже не было в живых, со времени её приезда в Лиму прошло 15 лет, а робкий, мягкий характер Алины… очень понравился дону Пио Тристан де Москозо, который был к тому времени уже глубоким стариком. Колоссальная семья дона Пио, жившая старым патриархальным укладом, радушно встретила Алину и её детей.

Хотя Гоген попал в Перу, когда ему было полтора года, а вернулся он во Францию в 1855 году семи с половиной лет, но жизнь в Лиме оставила у него самые светлые и яркие воспоминания.

«Я обладаю замечательной зрительной памятью, - писал он позднее в «Прежде и потом», - и я помню это время, наш дом, памятник президенту, церковь, купол которой, целиком резной из дерева, был поставлен позже. Я вижу ещё нашу маленькую негритянку, которая должна была, в соответствии с правилом, носить в церковь коврик, на котором молятся. Я вижу также нашего слугу китайца, который умел так хорошо утюжить бельё… Это именно он нашёл меня в бакалейной лавке, когда я сосал сахарную палочку, сидя между двумя бочками с патокой, в то время как моя мать искала меня повсюду…»

Эта память о простых и естественных человеческих отношениях между людьми разного цвета кожи, стоящими на самых разных социальных ступенях, отношения, может быть, больше существовавших в воображении ребёнка, чем в действительности, толкала его потом в дальние путешествия в поисках этой простой, как бы слитой с природой жизни. Она связывалась для него со станами, далёкими от европейской цивилизации и ещё не испорченными торгашеским духом… Европы.

Но безмятежная жизнь внезапно оборвалась. Мать Гогена должна была вернуться во Францию, в Орлеан, где её ждало кое-какое наследство. В ноябре или декабре 1855 года она уже в Орлеане вместе с детьми. Ей пришлось поселиться с братом покойного мужа – Исидором Гогеном, бывшим ювелиром, вернувшимся в 1852 году из Алжира (куда он был выслан в связи с революцией 1848 года) под домашний арест и надзор полиции.

О жизни Гогена в Орлеане известно мало. Он оказался в совершенно иной обстановке и ином укладе жизни, нежели в Перу. Вместо беспечных и богатых людей – озлобленный и обиженный судьбой дядя, вместо беззаботного образа жизни – весьма скромные средства, заставившие мать Гогена заняться портновским делом. Кроме того, переезд во Францию сопровождался для Гогена необходимостью заняться родным языком, поскольку он говорил только по-испански. Сначала его поместили в местную семинарию, где главный упор делался на изучение иностранных языков и дисциплин, связанных с религией. О недолгом пребывании в семинарии у Гогена навсегда остались весьма несладкие воспоминания.

В 1860 году Гоген в связи с переездом семьи в Париж был переведён в парижский пансион Лориоля. Занятия в пансионе его интересовали очень мало. Он мечтал увидеть море и новые страны. Мечты о карьере моряка, по-видимому, не встретили особых возражений со стороны матери, которая предполагала, что сын её поступит в мореходную школу. Но вместо мореходной школы Гоген был зачислен в декабре 1865 года в Торговый флот, где прослужил два года простым матросом. Матросская служба была совсем не тем, о чём могла мечтать сколько-нибудь состоятельная буржуазная семья. Мать Гогена к этому времени получила довольно крупное наследство и для себя и для своих детей, так что Гогена толкнула на этот путь отнюдь не нужда. Может быть, гуманитарная подготовка Гогена не дала ему возможности выдержать экзамены по математике, к которой он не чувствовал никакой склонности, а тяга к морю пересилила «позор» матросской службы, совместимой только с самым пролетарским происхождением. Во всяком случае совершенно ясно, что мать не могла бы согласиться на эту службу и что Гоген, вразрез с общепринятыми условностями, настоял на своём.

Началась суровая морская жизнь, хотя и связанная с большими трудностями и риском, но полная для него романтики и очарования.

Вступив в январе 1868 года в качестве военнослужащего в военный флот, Гоген все время находился в северных морях у берегов Норвегии и Дании. Но если воспоминания о юге и южных странах преследовали его всю жизнь, то север не произвел на него никакого впечатления, и он никогда не упоминал о нем.

Франко-прусская война, поражение Франции и обязательство правительства распустить военные силы государства, подписанное 28 января 1871 года, прервали военную службу Гогена. В апреле 1871 года, насытившись пятилетней матросской жизнью и получив диплом матроса первого класса, Гоген оставил свой корабль и вернулся в Париж.

А.С. Кантор-Гуковская 

На фото представлена работа П. Гогена "Поля в Ле Пульдю"