Элитность начитанности. Жорж Санд. Господин Руссе

(отрывок из неизданного романа)


       — Вы смеетесь над подобными вещами? — возразил г-н Гинь, став вдруг очень серьезным. — Вы смеетесь еще громче, потому что видите, что сам я вовсе над ними не смеюсь. Друзья мои, я, как и вы, был прежде недоверчив, был вольнодумцем, но один похожий случай, происшедший со мной в молодости, произвел на меня столь сильное впечатление, что мне неприятно слышать шутки по поводу явлений такого рода.

Наконец, после долгих упрашиваний, он начал.

— Это случилось в тысяча семьсот тридцатом году, мне было тогда лет двадцать, и я был недурен собой… В общем, при небольшом росте я был изящен, отнюдь не робок и был готов перенять все манеры, будь они хороши или дурны, от тех людей, в чьем обществе я вращался, отпуская любезности прекрасным дамам, сквернословя со старыми вояками, философствуя с людьми образованными, умничая с духовными особами и болтая о всяких глупостях с особами титулованными. Словом, я всем нравился, везде имел успех, и моя профессия — актер и литератор — служила мне подорожной, благодаря которой я был одинаково радушно принят как в хорошем обществе, так и в дурном. Я ехал в дилижансе из Лиона в Дижон, чтобы присоединиться к провинциальной труппе, к которой принадлежал… С десяток миль я проехал с неким бароном де Гернеем, у которого были какие-то дела в окрестностях и который возвращался вечером в свой замок, стоявший в маленькой бургундской долине в сотне шагов от большой дороги. Он умел поговорить, умел порасспрашивать и был большим любителем стихов и романов. Беседа со мной пленила его, и, едва успев узнать, что я литератор и актер, он уже не пожелал расстаться со мной. То был один из тех dilettanti, которых всегда есть в кармане какая-нибудь пьеска, и, надеясь, что вы будете от нее в восторге, они жаждут преподнести ее вам в подарок, чтобы впоследствии иметь удовольствие увидеть ее поставленной в ближайшем городе округа, не истратив при этом ни гроша. Ему не удалось одурачить меня, но все же я принял предложение переночевать у него в доме.

— Ей-ей, — вскричал барон, — баронесса очень удивится, когда увидит, что я привез с собой незнакомца!

— А быть может, — добавил я, — скорее рассердится, чем удивится, когда господин барон скажет ей, что этот незнакомец — артист.

— Нет, — ответил он, — моя жена лишена предрассудков. Баронесса очень умна, увидите сами. Это истинная парижанка и, пожалуй, даже чересчур парижанка, так как она не выносит сельской жизни и в течение тех трех дней, что находится здесь, уверяет, будто я хочу похоронить ее заживо, уморить со скуки. Поэтому она будет счастлива видеть за ужином столь приятного гостя, и если бы вы не были так утомлены и продекламировали ей потом несколько стихотворений или прочитали бы вслух мою пьеску, которую она ни разу не пожелала выслушать со вниманием, а я уверен, что вы-то прочтете ее гениально, то она…

Я понял, что мне все равно придется пойти на эту жертву и, не медля долее, покорился, пообещав барону, что охотно продекламирую и прочитаю вслух все, что ему будет угодно.

— Как вы любезны! — вскричал он, — Я так рад, что уже задумал кое-что против вас и хочу сделать так, чтобы вы пропустили завтрашний дилижанс и провели в гернейском замке два дня.

— Разумеется, — сказал я, — предложение было бы очень заманчиво, если бы…

— Никаких «если», — возразил он. — Вы увидите, дорогой друг, что это приятное жилище и что оно содержится в таком порядке, словно здесь живут постоянно. А ведь я не был здесь три года, разве только проездом. Я сударь, женат три года, и за все это время госпожа баронесса ни разу не пожелала заехать сюда и взглянуть, что здесь такое — голубятня или замок. С величайшим трудом убедил я ее наконец приехать и провести здесь месяц… Как ваше имя?

— Розидор, сударь, — ответил я. (Таков был мой псевдоним в те времена.)

— Да, да, Розидор, простите, вы мне уже говорили. Так вот, милый Розидор, вам понятно, что я не мог на целый месяц оставить в Париже такую молодую женщину, как моя жена…

— Не станет же господин барон уверять меня, — возразил я с улыбкой, — что он, на свою беду, ревнив, как в допотопные времена?

— Ревнив? Нет. Но осторожен; осторожность никогда не мешает. Спокойны всегда только фаты.

Барон вошел в дом прежде меня, чтобы сообщить обо мне жене. Узнав, что к ужину будет гость, она позвонила горничной, чтобы немного принарядиться. Затем, узнав, что этот гость — актер, отпустила горничную, решив, что актер не мужчина, что это все равно что муж. Когда же я был ей представлен, то моя внешность, моя молодость дали ей понять, что, быть может, я все-таки нечто вроде мужчины, и перед ужином она на минуту вышла из комнаты. Я отлично заметил, что, когда она вернулась и села за стол, она была слегка напудрена и к ее туалету добавилась лишняя ленточка.

Баронесса де Герней была скорее пикантна, чем красива, скорее кокетлива, чем остроумна, но в двадцать лет мы бываем не так уж требовательны. Я счел ее прелестной и не замедлил дать понять ей это. Со своей стороны, она дала мне понять, что мое мнение отнюдь ее не огорчает, но что она будет видеть во мне только актера — во всяком случае, до конца ужина.

Между ней и мужем произошла маленькая супружеская перепалка, которую они не позволили бы себе в присутствии постороннего человека, занимающего иное положение в обществе, и которая, несмотря на мое самомнение, показала, что меня здесь считают весьма незначительной особой. Я решил держаться более уверенно, хотя бы в обращении с баронессой. Да, я был еще достаточно наивен и думал, что интрижка со знатной дамой может изменить положение вещей.

С четверть часа барон и баронесса ссорились из-за двух управляющих, из которых один умер до приезда хозяйки в замок, а другой, которому предстояло занять его место, что-то не спешил явиться.

Не в силах сдержаться, барон нетерпеливо пожал плечами и, так как все уже вставали из-за стола, приказал лакею:

— Лапьер, передайте привратнику, чтобы он не ложился спать до полуночи. Господин Бюиссон, наш новый управляющий, едет верхом и может добраться сюда поздно вечером.

Тут мы перешли в гостиную. Г-жа баронесса соблаговолила вспомнить о моем присутствии, и меня попросили почитать стихи. Я предложил прочесть пьесу барона, но баронесса ответила, что слышала ее десять раз, знает наизусть и предпочитает Корнеля или Расина. Чтобы отплатить ей за легкое важничанье, я настаивал на пьесе г-на барона. Ей пришлось уступить, и было решено, что я прочитаю лучшие куски из этой пьесы.

       Ох, что это были за лучшие куски! После чего выбор был предоставлен мне.

      Я заметил, что барон очень устал и что ему понадобилась вся любовь к собственному детищу, чтобы не уснуть до конца чтения. А потом я совершенно усыпил его, монотонно декламируя тяжеловесные тирады наших старинных авторов. Хозяйка зевала, она находила, что я холоден; моя манера чтения и выбор стихов создали у нее мнение, что я плох как актер, да к тому же и безвкусен. Она сочла за лучшее высмеять сонливость своего мужа. Он обиделся и ушел спать, оставив меня с женой и с некой компаньонкой, которая занималась шитьем где-то в уголке гостиной и после его ухода немедленно исчезла.

И вот, наконец, я остаюсь наедине с молоденькой баронессой, которая, по-видимому, снизошла до этого либо от скуки, либо из простого любопытства. Я немедленно меняю выражение лица, манеры, голос и темы разговора. Из посредственного провинциального комедианта я вновь превращаюсь в того актера, которого вы знаете и каким я уже был в то время. Оставив в покое роли Агамемнона и Августа, я берусь за роли молодых и полных страсти героев. Я — Сид у ног Химены, Тит, томящийся по Беренике; потом, убедившись, что баронесса отлично владеет итальянским, я по ее просьбе импровизирую сцену на итальянский манер.

— Будьте так добры и на минутку вообразите себя на сцене. Скажем, я Ленваль или Валер и влюблен в Целианту или в Хлою. Вполне возможно, я буду чуть холоден, чуть смущен, но благоволите подняться с места и встать у меня за спиной, словно вы заподозрили тайну моей страсти. Я увижу вас в зеркале, и ваш взгляд удостоит ободрить меня. Однако, повинуясь тексту роли, я буду настолько благоразумен, что не замечу вас, и у меня останется так мало надежды, что я выну шпагу с намерением пронзить себе грудь. Вы остановите меня и скажете: «Люблю тебя…»

Несколько минут я разливался в потоке пламенных речей, потом сделал вид, что пронзаю себе грудь, и моя принцесса остановила меня, воскликнув «Люблю тебя!» с гораздо большим пылом, нежели я мог надеяться.

Не знаю, что это было — театральный инстинкт или истинное волнение, но она так хорошо справилась со своей ролью, что воображение мое разгорелось. Я упал на колени и, осыпая страстными поцелуями ее руки, наговорил ей таких вещей, что она, кажется, забыла, что это игра; мне и самому очень хотелось забыть об этом, и я настолько осмелел, что начал было говорить от собственного лица, как вдруг в пылу декламации и пантомимы заметил, что в гостиной появилось новое лицо, что мы уже не одни. Я вскочил, чтобы скрыть свое смятение, и баронесса, которая обернулась, желая понять причину происшедшей во мне перемены, испуганно вскрикнула. Но как мы были поражены, когда увидели, что пришелец не барон, не дуэнья, и вообще не из здешней прислуги, а какой-то чужой человек, незнакомый не только мне, но и баронессе.

Это был маленький старичок… На нем был камзол и кафтан оливкового цвета с узеньким потертым серебряным галуном, узорчатые чулки, допотопный парик, очки в руках — длинная трость черного дерева, набалдашник которой изображал собой голову негра, увенчанную толстым сердоликовым тюрбаном. У ног его вертелся дрянной пудель, а сам он уже сидел у камина и, казалось, был так поглощен желанием поскорее согреться, что не обращал ни малейшего внимания на странную сцену, коей имел возможность быть свидетелем.

Баронесса оправилась раньше меня и смущенно, но вместе с тем высокомерно спросила у него, кто он и что ему нужно.

Но он, видимо, не расслышал, ибо был глух или притворялся глухим, и вдруг заговорил так, словно продолжал уже начатый разговор.

— Да, да, — отрывисто произнес он скрипучим голоском, — сегодня холодно, очень холодно. (Часы уже показывали полночь.) Будут заморозки… Земля заледенела, а луна яркая, очень яркая, чертовски яркая.

— Кто это? — обернувшись ко мне, с изумлением спросила баронесса. — Глухой? Сумасшедший? Каким образом он вошел в дом?

Я был не менее удивлен, чем она.

Тут он заговорил с поразительной быстротой, с необыкновенным возбуждением. Мы слышали его слова, но они тут же исчезали из нашей памяти. Мы не смогли бы повторить ни одной его фразы, и эти фразы никак не воспринимались нами. Мы заметили, что он как будто и сам не понимал, не сознавал, что именно он говорит…

Мы не заметили, что свечи в канделябрах постепенно догорали, и вот погасла последняя. Баронесса тревожно вскрикнула и стала звонить в колокольчик. Никто не явился, но мне удалось отыскать непочатую свечу в другом канделябре и зажечь ее. Мы были одни. Старичок успел выйти так же бесшумно, как вошел.

— Слава богу! — воскликнула баронесса. — Не знаю, что я чувствую, но, кажется, со мной чуть было не случился нервный припадок. Я никогда не видела ничего более мучительного, чем это крошечное привидение. Ведь это было настоящее привидение, правда, сударь?

Вначале это рассмешило меня, потом мне надоело, потом стало меня раздражать, а потом испугало, так испугало, что я задыхалась, что мне сдавило грудь, что мне захотелось зевать, кашлять, плакать, кричать… кажется, под конец я и в самом деле что-то закричала. Я ужасно боюсь сумасшедших и маньяков!

У нас оставалась только одна свеча. Баронесса казалась мне сварливой, властной и глупой. Я вышел из гостиной и пошел наудачу. Ощупью, натыкаясь на мебель, я добрел до прихожей, зашагал по коридорам; я кричал, я стучал во все двери. «Если я разбужу барона, — думал я, — он сочтет весьма странным, что ни я, ни его жена еще не спят в три часа утра. Ну и пусть! Они как-нибудь объяснятся друг с другом — мне-то какое дело».

Наконец я открываю последнюю дверь, вхожу в просторную кухню, слабо освещенную старой лампой, и вижу там нашего старикашку — он сидит на соломенном стуле возле очага, который почти угас. Его пудель оскаливает зубы.

Я возвращаюсь в гостиную.

Я засовываю в камин три огромных полена, пододвигаю к огню большую софу, закутываюсь в широкую скатерть и засыпаю глубоким сном. Как только рассвело, я успел разыскать свою спальню — мне помог мой чемодан, стоявший у дверей, — раскрыть постель, чтобы сделать вид, будто я провел там ночь, и совершить свой туалет, прежде чем кто-нибудь мог бы обнаружить странный ночлег, устроенный мной в гостиной. Когда удар колокола пригласил меня к завтраку, я застал барона и баронессу в разгаре явной ссоры.

На фото представлена работа Э.Делакруа "Жорж Санд..."