А. П. Левандовский. Самая опасная вещь в королевстве – «Энциклопедия». Часть первая


          Известно, что парижские кафе возникли задолго до того, как вошло в обычай пить кофе: первое из них было открыто шоколадником Манури ещё при Генрихе II. Но подлинную славу кофейни приобрели лишь к середине XVIII века, когда столичный обыватель завёл моду проводить в них большую часть своего свободного времени. Едва встав с постели, спешил он в кафе, чтобы выпить заветную чашечку перед дневным трудом; в полдень к чашечке прибавлялся стаканчик «petit verre», в котором, разумеется, находилась влага скорее горячительная, нежели горячая; вечером же на столах появлялись пузатенькие бутылки…

Впрочем, не следует думать, будто в кафе увлекались спиртным. Нет, не для этого приходили сюда добрые парижане. Они предпочитали занятия более интеллектуальные: шахматы, шашки, домино и, главное, застольную беседу – благо поговорить всегда было о чём.

Каждое кафе имело особый колорит и свой контингент посетителей. Любители шашек и домино обирались у «Валуа» и в «Итальянском кафе», увенчанном крылатой фигурой; иностранцы – немцы и англичане – предпочитали «Шартр» с дешёвым табльдотом и вышколенной прислугой; пристанищем судейской братии из Дворца правосудия служило кафе «Парнас» на Кэ-де-ль-Эколь, где прогремит позднее голо Дантона; артисты оккупировали кафе «Прокоп» на улице Ансьен-Комеди; что же касается людей философского склада, то они обычно проводили свой досуг в «Регентстве» на площади Пале-Рояле.

Кафе «Регентство» отличалось тишиной и порядком. Главный зал его в стиле барокко был отделан венецианскими зеркалами, в которых отражались огни канделябров. Здесь не заказывали крепких напитков, как правило ограничиваясь сухими винами, лимонадом, кофе, засахаренными фруктами и мороженым, которое, кстати, стоя всего двенадцать су, считалось лучшим в Париже. И разговоры в «Регентстве» были иными, чем, например, в «Шартре» или в «Прокопе»; они вращались преимущественно вокруг проблем литературных и философских.

В один из октябрьских вечеров 1748 года кафе «Регентство» было переполнено. Сегодня здесь начинался матч между двумя великими шахматистами – Легалем и Филидором. Это событие вызвало значительный интерес в столице. Ещё бы! Шахматы – не домино, а утончённый Филидор и глубокомысленный Легаль уже успели прославить Францию далеко за её границами; теперь должно было решиться, кто же из двух сильнейших возьмёт верх.

Стол в левом переднем углу зала, за котором сидели шахматисты, был плотно окружён любителями. Можно сказать, что все обитатели кафе сгрудились вокруг стола. Или точнее, почти все. Ибо в углу, противоположном занятому прославленными маэстро, уютно расположились трое посетителей, которым, по-видимому, не было ни малейшего дела до происходящего в зале. Перед ними стояла почти пустая бутылка бургундского и абсолютно пустые бокалы; это доказывало, что предварительная часть встречи завершена и сейчас начнётся главное – разговор, ради которого они здесь собрались.

Внешность каждого из троих была по-своему примечательной.

Тот, который сидел в центре, и держался хозяином, обладал фигурой атлета, громким голосом и размашисто-небрежными манерами. Вопреки моде, он не носил парики, и голова его с коротко подстриженными, чуть вьющимися каштановыми волосами казалась вылепленной руками античного мастера. Высокий открытый лоб, живые глаза, крупный, хорошо очерченный нос, выразительный рот – всё это придавало его одухотворённой физиономии привлекательность; атлет располагал к себе с первого взгляда. Его одежда была столь же небрежной как и манеры; казалось, он не обращал на неё никакого внимания.

О его соседе слева сказать того же было нельзя.

Маленький и щуплый, сей господин был затянут в голубой атласный камзол, застёгнутый на все пуговицы. Его парик был щедро посыпан пудрой, а манжеты сорочки сверкали белизной. Лицо его, если не видеть насмешливых глаз, показалось бы несколько заурядным, а голос был слаб и тонок. Тем не менее весь облик его носил на себе отпечаток интеллектуальной углублённости и даже академизма: внимательный наблюдатель мог без труда догадаться, что человек этот имеет самое прямое и непосредственное отношение к науке.

Третий собеседник не походил ни на одного из своих компаньонов. Светловолосый и голубоглазый, он выглядел провинциалом и по манерам, и по платью. Очевидно, и сам он чувствовал это, и поэтому, должно быть, испытывал некоторую неловкость. Однако держался он с большим достоинством, маскируя природную застенчивость чем-то вроде высокомерия и скрывая пылкую восторженность души за нарочитой сдержанностью и даже холодностью обращения.

Все трое молчали.

Болтовня ни о чём, начатая за бургундским, явно иссякла, серьёзный же разговор был впереди и требовал затравки. А пока провинциал уткнулся взглядом в скатерть стола, учёный же рассеянно следил за группой, окружавшей шахматистов.

Атлет нарушил молчание:

- Неужели, мой милый Даламбер, вы можете испытывать какое-то удовольствие, разглядывая это сброд?

Вопрошаемый иронически вскинул брови:

- От вас ли я это слышу, Дидро? Или вы настолько охладели к шахматам, что можете спокойно сидеть отвернувшись во время одного из интереснейших матчей нашего времени?

- Нет, чёрт возьми, - вспылил Дидро, - ничуть я не охладел к шахматам и никогда не разлюблю их. Впрочем, напоминаю, что собрались мы сегодня вовсе не ради шахмат…

- Да, да, - вставил провинциал, отрываясь взглядом от стола, - вернёмся наконец к делу…

- К делу так к делу, - пожал плечами Даламбер. – Мы не слишком богаты досугами, чтобы терять время попусту.

Дидро продолжал:

- Так вот, напоминаю вам, господа, что англичанин Эфраим Чамберс выпустил в 1728 году «Энциклопедию, или Всеобщий словарь искусств и наук». За короткое время словарь этот выдержал в Англии пять изданий. Как вы думаете, почему? Да потому, что в своём роде он уникален. Хотя в разное время и было сделано множество попыток создать нечто в подобном роде, но до хитроумного англичанина никто в этом не преуспел.

- Положим, - возразил Даламбер, - а наш соотечественник Пьер Бейль? Разве его «Исторический и критический словарь», опубликованный ещё в конце прошлого века, уступает «Энциклопедии» Чамберса?

- Пьеру Бейлю и его предшественникам далеко до Чамберса. Бейль ведь не хотел, да и не мог создать действительно универсальный труд, основанный на единстве наук. Он преследовал гораздо более узкую цель – критический разбор религиозных и философских учений различных эпох. К тому же, выступая против религиозного ханжества, сражаясь с метафизиками и богословами, он не мог опереться на опыт, он не знал естественных наук.

- А Чамберс?

- О, Чамберс поставил перед собой гораздо более серьёзную задачу. Он пожелал представить в своём «Словаре» все науки – точные, естественные, гуманитарные; он взялся за геологию, военное дело, коммерцию, математику. Но главное даже не в этом. Вот послушайте, что написал он в предисловии.

Дидро вытащил из кармана смятую бумагу и прочитал:

- «…Наша цель состоит в том, чтобы рассмотреть различные предметы не только в отдельности, но и во взаимной их связи, в том, чтобы рассмотреть каждый из них как нечто целое и как часть ещё большего целого».

- И что же, разрешил он эту задачу? – тихо спросил молчавший до сих пор Руссо.

        - Увы, - вздохнул Дидро, - не разрешил. Чамберс впервые, слышите ли, впервые попытался осуществить идею «Нового органона» великого Фрэнсиса Бэкона и дать стройный свод человеческих знаний. Так вот, друзья мои, - с воодушевлением продолжал Дидро, - я напомнил о Чамберсе и его «Словаре» лишь затем, чтобы рассказать о недавно происшедшем со мною и кое-что предложить вам. Дело в том, что несколько лет назад у нас в столице появились двое досужих дельцов, англичанин Джон Милс и немец Готфрид Селлинг. Один из них, Милс, разбирался немного в науке, другой, Селлинг, кое-как знал иностранные языки. Эти господа предложили хорошо вам известному Андрэ Франсуа Лебретону, издателю «Королевского альманаха», перевести для него словарь Чамберса. Лебретон, который и сам подумывал об этом, с радостью принял предложение и поспешил выправить в министерстве привилегию и патент на перевод «Словаря». Но тут между книгоиздателем и переводчиками началась ссора.

- Из-за чего?

- Из-за чего же, кроме славы и денег? Суть в том, что хитрый Лебретон оформил привилегию на своё имя, даже не упомянув в ней подлинных исполнителей. Честно говоря, он имел некоторые основания для подобного шага: перевод был сделан из рук вон плохо, я видел его. Но оскорблённые переводчики выступили с протестом; началась долгая свара. За время её немец успел умереть, англичанин же как-то явился к своему работодателю, угрожая проткнуть его шпагой. – Дидро усмехнулся. – Молва вещает, что между ними произошла драка, поднявшая чуть ли не всё население квартала. Милс подал в суд, но ничего не выиграл: привилегия была закреплена за Лебретоном, истцу же пришлось ретироваться, уплатив судебные издержки. Тогда Лебретон, поскольку работа не двигалась с места, пригласил аббата Гюа де Мальвеса.

- Знаю я этого Гюа, - не утерпел Даламбер. – Это геометр и математик пользуется репутацией сумасшедшего.

- Совершенно справедливо, - невозмутимо продолжал рассказчик, - то же самое слово в слово заявил мне и Лебретон, когда решил порвать с де Мальвесом. Итак, Лебретон, видимо зная о моих скромных заслугах, в частности о переводах с английского, предложил мне ни много ни мало, как завершение работы над «Словарём» и общую его редактуру.

- И вы?..

- Я прежде всего поделился с ним мыслями, которые давно уже меня волновали. Я указал, что принцип словаря Чамберса хорош, но сам «Словарь» этим принципам не отвечает, что он в ряде своих частей безнадежно устарел и вообще нет никакого смысла ограничиваться его переводом. Я заявил, что «Энциклопедию» следует писать совершенно заново и что с этим делом французы сегодня справятся гораздо лучше, чем англичане!

Даламбер и Руссо переглянулись. Дидро, довольный произведённым эффектом, улыбнулся и замолчал.

- Дальше, дальше! – нетерпеливо воскликнул Даламбер. Лебретон, наверное, после подобных тирад указал вам на дверь?

- Ничуть не бывало! – Дидро продолжал улыбаться. – Он полностью согласился со мной и предложил подготовить проект договора!

Даламбер и Руссо не могли скрыть волнения.

- Поразительно! – прошептал учёный. – Я знал всегда Лебретона как делового человека. Что же заставило его пойти на подобную авантюру?

- В том-то и дело, что это не авантюра! Лебретон понял, какие барыши сулит ему предприятие, именно потому он столь охотно и пошёл на это! Именно потому, что он знал, кто такие Дидро и его друзья, он сделал предложение мне, а не кому-либо иному!

- Ну-ну, мой любезный друг… Вы страдаете излишней скромностью. Однако, если даже допустить, что всё обстояло, как вы говорите, это ещё далеко не всё. Чтобы поднять такое огромное дело, нужна санкция правительства. А получить её будет практически невозможно. Министр юстиции Дагессо…

- Я успел побывать и у Дагессо. Я добился приёма. На меня нашёл прилив красноречия. Он сидел в своём кресле, а я расхаживал по его кабинету и развивал ему перспективы. Никогда, слышите, никогда ещё в жизни я не был так воодушевлён, так уверен в себе. Я говорил ему о книге книг, в которой будет заключена вся мудрость мира и которая обессмертит его имя. Я изложил ему проспект «Энциклопедии», словно бы он уже был написан. Я рассказывал ему о содержании каждого тома, словно бы видел их перед собой. И я покорил старого крючкотвора. Он дал свою санкцию и обещал покровительство нашему начинанию.

Даламбер и Руссо, потрясённые, молчали. И правда, что можно было возразить на это? А Дидро продолжал говорить.

Давно уже Филидор дал мат Легалю, давно уже возбуждённые зрители разошлись и в кафе «Регентство» погасили часть канделябров, а он продолжал рисовать перспективы своим присмиревшим слушателям.

- Да, это будет книга книг… Вы представляете, какие горизонты откроются перед нами? Мы привлечём десятки философов и учёных, и каждый из них, трудясь на своей стезе, скажет последнее слово в данной области. Мы нанесём смертельный удар суевериям и фанатизму, мы покажем настоящее место и подлинное назначение ремёсел, искусств, наук в нашем мире, мы расскажем миллионам людей правду… Это будет путь из тьмы к свету. Вы постигаете всё величие этого дела? Вы отдаёте себе отчёт в его исторических последствиях?

Говоривший умолк.

Молчали и остальные. Друзья были охвачены каким-то нервным подъёмом, словно внезапное озарение на момент открыло им будущее…

Поле долгой паузы Даламбер спросил:

- А как вы думаете разрешить организационную сторону дела, мой дорогой Дидро?

- Собственно, для этого я вас и пригласил. Один я, разумеется, даже если костьми лягу, с этим делом не справлюсь. И вот, с согласия Лебретона, я обращаюсь за помощью к вам. Втроём мы составим как бы редакционный комитет, или общую редакцию «Энциклопедии». Мы будем договариваться с авторами, получать статьи, редактировать их, дописывать, собирать в тома. Мы возглавили работу и возьмём на себя ответственность за неё. Каждый – в своей области. Я оставлю за собой философию и литературу, вы, Даламбер, будете курировать математику и точные науки, а Руссо мы поручим милую его сердцу музыку и изящные искусства…

- Я отказываюсь! – тотчас же заявил Руссо. – Я не хочу связывать себя чем бы то ни было. Если смогу помочь своими познаниями – не откажу, но не рассчитывайте на меня как на организатора: на это я не способен.

- Я согласен! – кивнул Даламбер.

Он извлёк из жилетного кармана часы, щёлкнул крышкой и присвистнул:

- О-ля-ля! Ну и засиделся же я с вами! А впереди ещё одна деловая встреча. Прощайте, друзья. О деталях, дорогой Дидро, договоримся позднее. Можете рассчитывать на меня.

Он встал и направился к выходу.

- Ну что ж, пусть будет так… - вздохнул Дидро. – Однако, смотрите, уже тушат свечи. Мы действительно засиделись.

Он подозвал официанта, заплатил по счёту и поднялся.

Тихо беседуя, они не заметили, как оказались на Новом мосту, излюбленном месте прогулок Дидро. То споря, то радуясь, что на иные предметы взгляды их совпадают, они от нынешнего дня обратились мыслью в прошлое…

Глубокой ночью друзья очутились на улице Кордие, где Руссо снимал комнату. Оттуда они направились к дому Дидро…

Фото - Галины Бусаровой