Ал. Алтаев. Ищу иллюстратора


         Зима 1899-1900 года памятна для меня во всех отношениях.

В эту зиму я мучилась, не имея паспорта; проблеском явилась возможность напечатания в двух издательствах моих книг, и, схватившись за эту соломинку, я стала обдумывать, кому бы поручить иллюстрирование моих рассказов.

Проще   всего  было просить В. М. Максимова и М. П. Клодта, близких мне людей. Клодт согласился и взял один из рассказов; В. М. Максимов наотрез отказался:

- Ненавижу я делать эти иллюстрации. Для художника они не клад, ничего не дают ни уму, ни сердцу, а для кармана – и того меньше. Вон я раз сделал для Девриена рисунок, а он мне выложил… пять целкачей серебром. Я ему их тут же оставил на выручке. – Он со смаком произнёс это слово «выручка», чтобы подчеркнуть торгашеский характер издателей, - Им что нужно, этим Девриенам? Чистенько – гладенько. Для этого существуют специальные ил-лю-стра-то-ры; чистом поболее, ценою подешевле. Они рисуют особенно: где сдерут с «Нивы», где с иностранного журнальчика. Вырежут головку с кудряшками, наклеят, а сверху пририсуют платочек, наклеят, честь-честью, и сарафанчик, и выйдет у них русская пейзанка, а если уж приклеят ещё сбоку корову, лошадь или овцу, получится русская деревня. А издатель подпишет: «Наконец-то Машутка нашла свою Бурёнку». Так будет совсем «рюсс». Вот и Репин иллюстрировал, да бросил. Не годимся мы, тяжеловесны.

- Дядя Вася, а я всё-таки хочу настоящего художника.

- Настоящего? – махнул он рукой. – Ну и поищите.

- Дядя Вася, я хотела обратиться к Богданову-Бельскому.

Максимов усмехнулся.

- К Богданову-Бельскому? Ну что же, может быть он вам и сделает. Он человек мягкий, художник хороший и не нуждается. Если есть досуг, сделает, быть может, но только не из-за интереса.

- А адрес Богданова-Бельского?

- Николая Петровича я вам живо по каталогу выставки сыщу. Вот, получайте: Невский, пятьдесят четыре, меблированные комнаты, если он не уехал к себе в деревню, в Смоленскую губернию. Подите, подите, желаю успеха.

На другой день я отправилась по указанному адресу. Хорошо известный дом против Александринского театра, где помещается лучшая частная библиотека и издательство О. Н. Поповой, где печатается одна из моих книг. Меблированная комната №28. Обыкновенный темноватый коридор. Стучу. Дверь чуть приоткрывается и сейчас же захлопывается.

- Подождите, пожалуйста, минутку…

Скоро я вхожу в большую комнату, довольно хорошо обставленную золотистой плюшевой мебелью. Большое венецианское окно. Трюмо. Комфортабельный письменный стол с трафаретным прибором серого мрамора. В зеркальное окно, похожее на витрину магазина, виден сквер с памятником императрице Екатерине, белое здание Публичной библиотеки, Гостиный двор… Солнечная сторона. Внизу двигаются без конца экипажи; слышны звонки конки; течёт густая толпа по Невскому и Садовой. Бойкое место. Комната, видимо, одна из лучших в меблирушках, но всюду холостяцкий беспорядок. Коридорный вносить кипящий самовар.

- Простите, что заставил ждать. Вчера поздно вернулся и заспался.

Он поймал мой взгляд в окно.

- Пожалуй, самое шумное место в городе. Ужасный грохот, если выставить рамы. Мешает заниматься, мешает думать. Да я здесь и мало работаю, в Петербурге. У меня мастерская в деревне.

Он стоял передо мной какой-то рыхлый, несмотря на свои тридцать лет, с довольно большой лысиной, с расплывчатыми чертами лица, но в элегантном костюме и грубое «г» (х) неожиданно выдавало его провинциальное происхождение.

Я была разочарована. Обстановка и костюм не вязались с этим выговором, как не вязалась упитанность с произведениями художника.

Я помнила у передвижников картину Богданова-Бельского «Будущий инок», сделавшуюся гвоздём выставки. О ней говорили без конца, около неё останавливались толпы, автору пророчили блестящую будущность…

Картина представляет внутренность бедной избы; на лавке перед столом слева сидит старик – странник с сумой и горячо рассказывает что-то мальчику. Мальчик жадно слушает рассказы о далёких землях, о чужой природе и чужих обычаях. Он в лопатках и рубашонке, худенький, но что за лицо! Художник сумел выявить глубоко задумчивый внутренний облик ребёнка.

Я была тогда молода, мне минуло двадцать семь лет; у меня сохранились ещё остатки романтических взглядов, привитых воспитанием, и мне было грустно, что творец «Будущего инока» тяжеловат, упитан, живёт «как все», в довольно пошлой обстановке и одет, как все обеспеченные люди. Особенно подчёркивало разницу сравнение с В. М. Максимовым, другим певцом деревни, живущим более чем скромно.

Но когда я взглянула пристально в глаза художнику, впечатление смягчилось: я увидела серые глаза, такие простодушные, ласковые и искренние, такие не вяжущиеся ни с Невским проспектом, ни с щегольским костюмом, ни с плюшевой мебелью. Было в них что-то ещё неуловимое, какой-то внутренний свет, который роднил его с мальчиком деревни, жадно слушавшим рассказы странника о чудных городах, монастырях, лесах и реках… Да, маленьким мальчиком он был, конечно, худеньки и так же внимательно-проникновенно слушал зашедших в деревню странников о чужих краях, и такой же огонёк мог светиться в этих серых простодушных глазах…

- Чем могу служить?

Я смешалась.

- У меня выходит книга… рассказы из детской жизни. И мне так хочется, чтобы вы иллюстрировали… Я принесла книгу… Вот… вы можете выбрать, что хотите…

Я чувствовала, что краснею. А вдруг он откажется и обдаст насмешкой или холодом? Ведь он «модный» художник. Параллельно с сюжетами из деревенской жизни он пишет портреты знати. А я к нему лезу с какими-то иллюстрациями к моей жалкой детской книжонке!

И неожиданно:

      - Я в сущности никогда не занимался иллюстрациями. Вам скоро надо?

- О нет… а впрочем, чем скорее, тем лучше…

- И вы много от меня хотите иллюстраций?

- Чем больше, тем лучше!

Вероятно, тон голоса слишком искренний и поэтому глупый. Богданов-Бельский улыбается, и улыбка сразу делает простым и добрым это лицо.

- Я очень много не могу. А если немножко?

В его тоне лукавство.

- Я за всё буду благодарна.

- Ну, хорошо, дайте мне вашу книжку, а ещё лучше – выберите сами два-три рассказа, которые вы считаете для меня подходящими. Зайдите… ну, скажем… - он задумался. – Ну…

И назначил число.

- В котором часу? Удобно утром?

- Конечно, удобно.

Я оставила ему журнальные оттиски двух рассказов, распрощалась и ушла торжествуя.

Прогулка.

Первый рисунок карандашом был готов. Он мне не понравился. Мой герой, чуткий и интеллигентный мальчик, был изображён каким-то напыщенным, с одутловатым, отталкивающим лицом. Он сидел на скамейке, явно позируя, и поза была надуманная. В рисунке чувствовалась какая-то напряжённость, вымученность. Николай Петрович оправдывался:

- Это первая моя иллюстрация, и никогда никому больше не буду делать рисунков.

Я пробормотала из вежливости какую-то благодарность. Через несколько дней был готов второй рисунок. Интеллигентный мальчик опять не удался; стоял какой-то деревянный, с неестественно сдвинутой на затылок шляпой и был похож скорее на куклу. Зато совсем другой оказалась фигура деревенского босоногого мальчугана. Она дышала правдой и в позе, и в выражении, и освещение было славное, солнечное.

Художник обрадовался, увидев на моём лице улыбку удовольствия и просто принял эту радость.

- Вот и отлично, что понравилось! Да вы не присядете ли, выпили бы чайку.

За чаем он сказал, что исполнилось десятилетие его художественной деятельности. Я тут же передала ему просьбу писателя Ясинского дать портрет и автобиографию. Он обещал сняться.

Помню, что, пока готовились карточки, Николай Петрович захотел мне подарить группу передвижников, где внизу, в полулежачей позе, был снят он, совсем молодой, ещё не отяжелевший. И тогда мы отправились с ним за группой в фотографию Деньера, к началу Невского.

Эта прогулка с художником хорошо запала мне в память.

Хороший, светлый день. Зима собралась уходить; уже хочется надеть что-то полегче, освободиться от шубы и шапки.

Мы идём по солнечной стороне. Мне неловко, я чувствую себя очень смущённой в своей кофточке рядом с этим франтоватым господином в цилиндре и в пальто с иголочки с бобровым воротником.

Около четырёх часов. Как раз время, когда «весь Петербург», то есть вся знать, высыпает на Невский и на Большую Морскую для прогулки. Катят сани с толстыми кучерами, экипажи с английской упряжью и точно застывшими фигурами на козлах, в цилиндрах, с длинными бичами в неподвижных руках, с лакеями в ливреях на запятках; мелькают красные, синие и зелёные сетки на рысаках; мелькают блестящие кивера прогуливающихся пешком по Морской офицеров гвардии; повсюду – блеск погонов, выставка дорогих мехов. Нарядные люди раскланиваются друг с другом, точно улица – это их гостиная, где они встречаются изо дня в день, шлют друг другу улыбки и приветствия, беспрестанно раскланиваются и с моим спутником, а он едва успевает отвечать на поклоны.

- Боже мой, - вырывается у меня, - какой вы! Вас все знают!

Он пожимает плечами и снисходительно отвечает:

- Приходится сталкиваться… пишу много портретов… Здесь столько моих моделей…

Подходим к фотографии.

- Вы, Николай Петрович, говорили, что очень сильны, что гнёте пальцами монеты, что хорошо бегаете, а сейчас вы выступаете так медленно, как старик. Да, впрочем, что же я, - ведь одни поклоны задерживают шаг.

Он улавливает в моих словах задор и насмешку и оправдывается:

- Разве в этой толпе возможно быстро двигаться? А вот хотите: взбежим по лестнице наперегонки?

Фотографы, прежде, когда не работали, при свете громадных электрических ламп, имели свои ателье высоко, в верхних этажах, и Деньер помещается не то на четвёртом, не то на пятом.

Мы бежим рядом, разом хватаемся за звонок, смотрим друг на друга и смеёмся.

Нам открывают. Николай Петрович спрашивает группу передвижников. Ему дают.

- Четыре рубля.

- Пожалуйста.

Он передаёт мне группу, и я довольна, рада…

- Остальные рисунки не знаю, когда кончу, а вы и без них заходите поболтать.

- Конечно, конечно… спасибо…

В этот день я показываю группу Максимову и весело вспоминаю о прогулке к Деньеру.

Он смотрит на меня исподлобья своими маленькими умными глазами и насмешливо говорит:

- Та-ак… По Невскому-с изволите разгуливать под обстрелом взглядов титулованных… А мой титул – только титулярный советник. И если я пойду по Невскому с вами, то мне мало кто поклонится. Этак, вы, пожалуй, ко мне и дорогу забудете?

Во мне всё ещё трепещет радость, и мне не обидно, а только жалко, что он так обо мне думает. Я хватаю его за руку.

- Дядя Вася, милый, да разве я могу забыть к вам дорогу? Разве я когда-нибудь изменю вам? 

Фото - Галины Бусаровой