У зелёной ветки. Алексей Мусатов. Стожары (отрывки). Часть 2


          В сенях заскрипели половицы.

— Дедушка идет, — догадалась Маша и, подмигнув ребятам, обернулась к Феде: — Ты не сразу показывайся. Спрячься пока.

***

— Дедушка… Мы к вам с новостью, — сказала Маша.

— Знаю я ваши новости!

— Правда, дедушка!

И вдруг с печки, из дальнего ее угла, полились такие переливчатые, звонкие соловьиные трели, что все ребята в изумлении насторожили уши, а дед Захар даже попятился к двери:

— Что за наваждение! Кто там балуется? А ну, слазь, слазь, говорю!

— Это я, дедушка… я…

Федя легко спрыгнул с печки и вновь защелкал, залился, как настоящий соловей.

— Узнаете, дедушка, чуете?

Точно солнечные блики заиграли на лице старика.

— Чую, соловушко! — И Захар, словно ему не было семидесяти лет, в ответ на соловьиное щелканье гукнул филином.

Мальчик отозвался криком ночной выпи, старик тонко и нежно засвистел иволгой, мальчик закуковал кукушкой.

Так они стояли друг перед другом, перекликались птичьими голосами, и ребятам казалось, что все птицы с округи слетелись в старую Захарову избу.

Потом, устыдившись, что разыгрался, как мальчишка, старик смущенно рассмеялся, привлек Федю к себе и обнял.

Вскоре на столе запел свою песенку кособокий самовар.

Захар открыл банку консервов, достал горшочек с медом, моченой брусники, яблок, грибов, усадил Федю в передний угол. Потом оглядел сияющие лица детей и совсем подобрел:

— Все садитесь! Пируйте! Такой день, ничего не жалко.

Ребята разместились за столом. И, хотя большая деревянная чашка была полна просвечивающих моченых яблок, а в горшочке желтел загустевший липовый мед, они, не желая, чтобы Федя подумал о них плохо, ни к чему не притрагивались и чинно отвечали: «Большое спасибо, мы уже пили-ели…»

— А ты где птичьему языку обучился? В отряде, да? — допытывалась у Феди Маша. — И коростелем умеешь кричать, и зябликом рюмить?

— Могу.

— Меня научишь?

Алеша Семушкин все пытался завести с Федей серьезный разговор о партизанских делах.

— Обожди, торопыга, — остановил его Захар. — Дай ему передохнуть с дороги. Будет у вас время, всласть наговоритесь.

Ребята готовы были просидеть с Федей до позднего вечера, но Захар вовремя намекнул, что дорогим гостям пора честь знать, и они, поблагодарив за угощение и распрощавшись, направились по домам.

Захар вышел проводить их до угла.

Мороз, точно искусный стекольщик, застеклил лужи хрупким ледком, и они блестели в лунном свете…

Где-то близко… звенел неугомонный ручеек, словно хотел сказать, что никакие заморозки теперь не остановят шествующей весны.

И Захару показалось, что вот и к нему в дом заглянула весна — приехал внук.

Старик улыбнулся и направился в избу.

Вот сядут они сейчас с внучком рядком, выпьют по-семейному, без чужих глаз, еще по стаканчику чаю и обо всем по душам поговорят. Но ни разговор, ни чаепитие не состоялись. Примостившись на лавке и подложив под голову вещевой мешок, Федя крепко спал.

— Умаялся, соловушко! — шепнул Захар.

И, присев около Феди, задумался. Много лет прожил он на свете. Сколько земли вспахал, лугов выкосил, садов вырастил. Пчела его любит, конь понимает, знает он любое крестьянское дело. Но некому ему, старому человеку, передать свое умение в надежные руки — нет у него ни сыновей, ни внуков.

А вот теперь есть с кем выйти в поле, есть кому показать, как ходить за плугом, как беречь каждое зернышко.

«Никуда я его не отпущу, — подумал он про Федю, — доброго колхозника выращу. Стожары ему родным домом станут. Не забудут Векшина в деревне».

Неожиданно мальчик шевельнул во сне губами, перевернулся на другой бок. И тут старик услышал, как из развязавшегося мешка на пол что-то посыпалось. Он нагнулся, протянул руку, и зерна тонкой струей потекли ему в ладонь.

Захар подошел к лампе, прибавил огня и замер от удивления: на ладони лежали крупные, литые зерна пшеницы.

Старик кинулся к лавке, чтобы разбудить Федю. Но мальчик спал так сладко, что Захар пожалел и только перенес его на кровать и укрыл одеялом.

Потом вернулся к лавке, опустился на колени и начал бережно собирать рассыпанные на полу зерна.

Утром Федю разбудил легкий стук по дереву. Дед Захар сидел у порога и сколачивал из дощечек скворечню. На столе лежала горка пшеницы. Солнце било в окна, и зерна горели, как литые из меди.

Федя вскочил с кровати, заглянул в свой мешок:

— Вы уж все знаете, дедушка?

— Смотрю и глазам не верю! — Захар покачал головой. — Чудо прямо, что зерно домой вернулось.

— Помните, дедушка, мы с вами через лес пробирались? Вас тогда немцы схватили. А котомка с зерном у меня осталась.

— Так ты же, Федюша, через сколько рук потом прошел: солдаты, госпиталь, санаторий… А зерно целехонько. Ума не приложу. Волшебное какое-то!

— Оно и есть волшебное… Кому ни расскажу, как мы с вами его от немцев спасали, все говорят: «Счастливое зерно. Сто лет жить будет». Ну, я и берег. Только одному раненому в госпитале десять зернышек подарил — очень уж он просил. Домой потом послал, в Поволжье.

Захар подошел к столу, пропустил пшеницу сквозь пальцы:

— Ну что ж, зернышки, поплутали по белу свету, поскитались. Пора вам и в землю ложиться, расти да колос вынашивать. — И он попросил внука про пшеницу никому пока не рассказывать: времени прошло много, и неизвестно, сохранили ли зерна свою всхожесть. — Потерпи до лета, Федюша. Колос будет — тогда и людей порадуем.

***

Весна шагала семимильными шагами. Земля покрылась зеленой щетинкой травы, неумолчно заливался жаворонок, спирально уходя в небо, и с полей несло теплым, благодатным, полным тонких запахов воздухом.

Дорога из школы домой в эти дни стала удивительно длинной…

***

Мерцающая звезда, стремительно прочертив небо, упала за темной зубчатой грядой леса.

Ребята проводили ее взглядами и, запрокинув головы, долго смотрели на небо, где, как на могучей кроне дерева, зрели спелые звезды.

— Вам Андрей Иваныч про звезды рассказывал? — тихо спросила Лена.

— Часто, — ответил Степа.

— А созвездие Стожары можете найти?

Ребята долго блуждали в серебристом лабиринте созвездий, сбивались с пути, возвращались к Большой Медведице и вновь отправлялись в поиски.

— Вижу, вижу! — первой закричала Маша. — Вон они, Стожары, семь маленьких звездочек. Андрей Иваныч всегда говорил: «Наша деревня счастливая, у нее имя звездное».

И, оторвав глаза от неба, ребята заговорили о войне, о Красной Армии, о том, может быть, уже недалеком дне, когда отцы и старшие братья вернутся в родные Стожары.

***

Катерина по-прежнему с нетерпением ждала писем от Егора. Всех, кто ехал в город, она просила непременно зайти на почту да построже разговаривать там со служащими — не иначе как теряют они солдатские письма.

Опасаясь, как бы похоронная не попала случайно в руки матери, Санька носил ее постоянно при себе, в грудном кармане, и, ложась спать, всегда клал гимнастерку под подушку.

Уличные забавы и развлечения теперь мало занимали Саньку.

После школы Санька подолгу задерживался у кузницы или бежал на конюшню.

Зная, что кони за день устали, Санька щадил их, и только перед самым табуном он не выдерживал и пускал в галоп.

         И тогда ему казалось, что это не он, а отец со своим эскадроном летит по зеленому лугу, взмахивает клинком и рубит фашистов.

Набравшись смелости, Санька попросил мать отпустить его работать на конюшню.

— Опять за старое, — нахмурилась Катерина. — И не выдумывай! Покуда седьмой класс не кончишь, никуда тебя не пущу. Отец как наказывал? Худо будет — последнюю одежку продать, корову порешить, а тебя учить, что бы там ни было.

Санька задумался. Это верно. Отец часто твердил: «Ты, Саня, в сорочке родился. Теперь до второго пришествия учиться у меня будешь».

***

Никто не созывал учеников, но утром, точно по сговору, они собрались у избы Ракитиных.

В окно выглянула Маша:

— Андрей Иваныч уже спрашивал, про всех спрашивал… Только он еще спит пока.

— Мы обождем, мы тихо, — шепнул Семушкин.

— А что мы скажем Андрею Иванычу, когда он проснется? — также шепотом спросила Зина Колесова.

— В самом деле… — заволновался Семушкин. — Надо что-нибудь такое… вроде приветствия! Мол, так и так, от имени бывших ваших учеников, теперь семиклассников, поздравляем с возвращением.

— Правильно, — согласилась Зина. — У тебя, Семушкин, лучше всех получается, вот ты и скажи. А еще цветы поднести надо бы… ромашки там, лилии водяные…

— И рыбы можно наловить, — предложил Степа.

— Не надо цветов… ничего не надо, — остановила Маша.

— Неловко без подарка-то, — сказала Зина.

— А мы его в поле поведем, в лес, на участок к деду Векшину. Целый день будем водить. Все, все покажем — и хлеба и травы…

— И речку с рыбой, и небо с солнышком, — засмеялся Алеша. — Нет, ты делом скажи, как приветствовать будем.

— А никак, — сказал Степа. — Просто скажем: «Здравствуйте, Андрей Иваныч! Мы вас так ждали, так ждали…»

— А я к вам так долго не шел, — раздался негромкий голос. — Что поделаешь, друзья мои! Дорога была не совсем близкой.

Ребята оглянулись. По ступенькам крыльца к ним спускался высокий, худощавый человек в солдатской гимнастерке.

— Ну вот мы и встретились!

Андрей Иваныч протянул детям левую руку, так как на месте правой болтался пустой рукав...

Школьники переглянулись и чуть подались назад.

— Ничего, друзья мои, — заметил их смущение Андрей Иваныч. — Одна рука — это не так уж много для такой войны…

Учитель стал как бы шире в плечах, выше ростом; густые усы делали его лицо старше и строже, но светлые глаза, как и прежде, светились спокойным, ясным светом.

И ребята, радуясь, что судьба сохранила для них эти ясные глаза, добрую голову и сильное тело, окружили Андрея Иваныча тесным кольцом…

Андрей Иваныч долго смотрел на ребят. Сколько раз в пылу сражений или в короткие минуты отдыха вспоминались ему эти детские глаза! Сколько раз в непогожую, темную ночь ребячьи глаза светили ему, как звезды на небе, и облегчали тяжкий солдатский путь!

И тут учитель заметил, что позади всех стоит невысокий смуглый мальчик и не сводит с него глаз.

— Это, Андрей Иваныч, тоже стожаровский, — шепнула Маша. — Федя Черкашин.

— Здравствуй, Федя, — шагнул к нему учитель. — Знаю про тебя, знаю. Писала мне Маша.

Дети повели Андрея Иваныча по колхозу.

Колхозницы, встречая учителя, раскланивались с ним, поздравляли с возвращением и кивали на ребят:

— Не успели водицы испить с дороги, а они уже опять вас в полон забрали.

— Владения свои показывают молодые хозяева, — отвечал Андрей Иваныч.

Обойдя хозяйственные постройки, дети повели учителя в поле.

Все радовало его в это утро: и делянки зеленых, волнующихся от ветра хлебов, и лилово-розовый ковер клеверного поля, и пестрое стадо коров на пастбище, и неторопливый бег реки.

Дети рассказывали, что птиц и зверей в лесу стало больше, чем до войны.

В лесу появились волки, кабаны, а к стаду однажды пристал огромный рогатый лось, целый день гулял с коровами и насмерть перепугал быка Петушка.

Теперь осталось показать Андрею Иванычу самое интересное.

Вскоре ученики привели его к опытному участку.

Дед Векшин ходил между грядками, осматривал посевы.

Старик поднял голову… и шагнул вперед:

— Кого вижу! Андрей Иваныч! Дорогой ты наш человек! — И с опаской поглядел на тощий правый рукав учителя. — Списали, значит, вчистую?

Андрей Иваныч обнял Векшина:

— По документам вчистую, а про себя считаю — вроде как на другой фронт переведен.

— И правильно считаешь, — согласился Захар. — Какие там новости на белом свете, Андрей Иваныч? Где воины наши шагают?

— Далеко шагают, Захар Митрич! Вчера приказ передавали — наши Минск освободили.

— Святое дело! — просветлел Захар. — По всем приметам, конец скоро лихолетью! Хмара нашего солнышка не закроет больше. Вот и мы стараемся как можем. — Старик показал на участок.

— Так это и есть опытное поле? — спросил учитель.

— Громко сказано, Андрей Иваныч! Пятачок, а не поле. Но кое-что мы посеяли. По зернышку собирали, по горсточке. Это вот лен-долгунец, здесь рожь зимостойкая, там ячмень голозерный… А это ваш подарок… Помните, в письме ребятам прислали? — Захар показал на маленькую делянку с крупноголовым клевером.

Учитель неторопливо шел по участку, наклонялся к растениям, бережно касался цветов и листьев, словно здоровался с ними после долгой разлуки. Рядом росло несколько кустов клещевины с крупными темно-зелеными лапчатыми листьями. Еще дальше на крошечных грядках учитель узнал амурскую сою, кок-сагыз, арахис, нижние мелкие цветы которого зарывались в землю и там образовывали «земляные орешки».

— Андрей Иваныч, — сказала Маша, — а если арахис у нас в поле посеять… Знаете, какая это ценная культура! И кок-сагыз.

— А еще бы виноград за сараями хорошо вырастить, дыни, — заметил Семушкин.

— Видали, куда целят, Андрей Иваныч! — засмеялся Захар. — Затей у них в голове, что семечек в огурце. Ретивый народ, неотступный…

Андрей Иваныч подошел к густой кустистой пшенице на пятой клетке. Капли дождя сбегали по коленчатым прозрачно-зеленым стеблям, усатые колосья были покрыты водяной пылью.

Неожиданно сквозь облака пробилось солнце, и омытая дождем пшеница засияла, как хрустальная.

Учитель даже зажмурился и присел на корточки:

— Это что за сорт такой?

Захар сделал предупреждающий жест рукой, словно хотел сказать детям, чтобы они не мешали Андрею Иванычу рассмотреть пшеницу, а сам, вытянув шею, не сводил с него глаз.

— Позвольте, Захар Митрич… да это… — учитель обернулся и схватил старика за руку, — Егора Платоныча пшеница? Несомненно, его.

— Узнали? — спросил Захар. — Она, Андрей Иваныч, она самая.

— Как не узнать! Все признаки налицо: и рост, и колос. Да я ее из сотни сортов отличу. Она мне во сне сколько раз снилась. Но откуда же она у вас, Захар Митрич? — Учитель вдруг поманил к себе Машу: — А вы мне с Саней что писали? Погибла пшеница, ни одного зернышка не сохранилось.

— Писали… — растерянно призналась девочка, — так оно и было. Мы долго искали, всех спрашивали… Никто ничего не знал. И дедушка сказал, что она потерялась… Ведь правда, дедушка?

— Говорил, было такое дело. — Захар привлек к себе Федю: — Это вот через кого все переиначилось. Его благодарите.

Легкий ветерок ворвался на участок, пробежал над посевами, и они зашуршали колосьями, словно хотели сказать: «А мы живем, живем».

А вот теперь дело ясное: здравствует пшеничка, заколосилась, зацвела. Скоро и урожай собирать будем.

Фото - Галины Бусаровой