Элитность начитанности. Антони Троллоп. Барчестерские башни. Часть 2 (отрывки)


Тем временем прибыли новые гости. Когда Элинор вошла в гостиную, туда как раз вкатывали синьору. Из кареты ее перенесли в залу, где уложили на кушетку, на которой она с помощью брата, сестры, мистера Эйрбина и двух ливрейных лакеев и въехала в гостиную. Она выглядела наилучшим образом и казалась такой трогательно счастливой, такой грациозной и несчастной, что невозможно было не порадоваться, что она тут.

Мисс Торн была непритворно ей рада. Синьора ведь считалась в некотором роде львицей, а мисс Торн, хотя и не была охотницей за львами, тем не менее любила видеть у себя интересных людей. Синьора же была интересна, и когда ее устраивали на кушетке в зале, успела шепнуть два-три нежных благодарных словечка на ухо мисс Торн, весьма ее растрогавших.

- Ах, мисс Торн! Где же мисс Торн? - воскликнула она, едва провожатые установили кушетку возле стеклянной двери, чтобы синьоре была видна лужайка. - О как я благодарна вам за то, что вы позволили бедной больной приехать к вам! Но если бы знали, какое это для меня счастье, вы простили бы мне те хлопоты, которые я вам причиняю. - И она нежно сжала ручку старой девы.

- Мы в восторге, что видим вас у себя, - сказала мисс Торн. - Помилуйте, какие хлопоты? Вы оказали нам большую любезность, не правда ли, Уилфред?

- Величайшую любезность! - подтвердил мистер Торн с галантным поклоном, но несколько менее сердечно, чем сестра.

Быть может, мистер Торн был более осведомлен о прошлом их гостьи и не успел еще подпасть под чары синьоры.

Однако ей недолго пришлось пребывать в полном блеске и видеть возле своей кушетки сливки этого избранного общества – приехала графиня Де Курси… Мисс Торн уже три часа ожидала графиню, а потому не сумела скрыть удовольствия, когда та наконец прибыла. Она и ее брат, разумеется, поспешили приветствовать титулованных аристократов, и с ними, увы, удалилось немало поклонников синьоры.

- О, мистер Торн! — сказала графиня, пока с нее совлекали меховые накидки и облекали ее в газовые шарфы. - Какие отвратительные у вас дороги! Просто ужасные.

Надо сказать, что мистер Торн был смотрителем дорог в округе, и он постарался защитить их от нападок.

- Нет, нет, ужасные! - сказала графиня, не слушая его. - Отвратительные, не правда ли, Маргаретта? Право, милая мисс Торн, мы выехали из замка Курси ровно в одиннадцать... было же только начало двенадцатого, не так ли, Джон? И...

- Вернее будет сказать – начало второго, - заметил высокородный Джон, отворачиваясь и разглядывая синьору в монокль.

Синьора вернула взгляд, как говорится, с придачей, и молодому аристократу пришлось отвести глаза и уронить монокль.

- Послушайте, Торн! - шепнул он. - Кто это, черт возьми, там на кушетке?

- Дочь доктора Стэнхоупа, - шепнул в ответ мистер Торн. - Синьора Нерони, как она себя называет.

- Фью-у-у! - присвистнул высокородный Джон. - Да не может быть! Я наслышался про эту лошадку всяких историй. Торн, вы должны меня непременно представить. Непременно!

Мистер Торн, будучи столпом благоприличия, не ощутил большой радости при мысли, что он принимает гостью, о которой высокородный Джон Де Курси наслышался всяких историй, но поделать он ничего не мог и только решил перед сном сообщить сестре кое-какие сведения о даме, которую она приняла с распростертыми объятиями. Наивность мисс Торн в ее годы была очаровательна, но наивность таит в себе опасности.

- Что бы Джон ни говорил, - продолжала графиня, оправдываясь перед мисс Торн, - а я уверена, что мы выехали из ворот замка еще до двенадцати, не так ли, Маргаретта?

- Право, не знаю, - сказала леди Маргаретта. - Я ведь совсем спала. Но одно несомненно: меня подняли с постели еще ночью, и я одевалась до рассвета.

Умные люди, когда они не правы, всегда умеют оправдаться, обвинив тех, перед кем они провинились. Леди Де Курси была умной женщиной, а потому, опоздав на три часа и подведя мисс Торн, перешла в наступление и напала на дороги мистера Торна. Ее дочь, не менее умная, напала на ранний час, назначенный мисс Торн. Это искусство особенно ценится и культивируется людьми, умеющими жить. От него нет защиты. У кого хватит сил, опровергнув первоначальное обвинение, выдвигать затем контробвинение и отстаивать его? Жизнь слишком коротка для подобного труда. Человек правый бездумно полагается на свою правоту и не запасается оружием. Самая его сила оборачивается слабостью. Человек неправый знает, что ему потребуется оружие. Самая его слабость оборачивается силой. Первый никогда не готов к бою, второй всегда готов к нему. Вот потому-то в нашем мире человек неправый почти обязательно берет верх над человеком правым и обязательно его презирает.

Только идиот или ангел способен в сорок лет считаться с правами ближних. Многие же, подобно леди Маргаретте, успевают выучить этот урок еще в нежной юности. Но это, разумеется, зависит от школы, в которой они проходят обучение.

Бедная мисс Торн была совсем подавлена. Она прекрасно понимала, что с ней обошлись дурно, и все же начала извиняться перед леди Де Курси. Надо отдать справедливость ее сиятельству: она приняла эти извинения весьма благосклонно и уже готова была прошествовать со свитой своих дочерей на лужайку.

Две стеклянные двери гостиной были распахнуты перед графиней, но она заметила у третьей двери кушетку, на кушетке женщину, а вокруг женщины толпу. И ее сиятельство решила рассмотреть эту женщину. Близорукость – родовая черта Де Курси, и она передается в их семье из поколения в поколение, по крайней мере, уже тридцатый век. А потому леди Де Курси, которая, став Де Курси, приняла и все фамильные привычки, поднесла к глазу лорнет, чтобы рассмотреть синьору, и поплыла через толпу джентльменов у кушетки, слегка кивая тем, кого удостаивала чести своего знакомства.

Чтобы добраться до третьей двери, она должна была пройти совсем рядом с кушеткой и, проходя, уставилась сквозь лорнет на неизвестную женщину. Неизвестная женщина, в свою очередь, уставилась на графиню. С тех пор как на ней почила благодать графского титула, графиня успела привыкнуть, что все глаза, кроме королевских, герцогских и маркизских, опускаются под ее взглядом, а потому она замедлила шаг, подняла брови и уставилась еще более пристально. Но она имела дело с противником, не почитавшим графинь. На земле не было мужчины или женщины, способных смутить Маделину Нерони. Она открывала свои огромные, ясные, блестящие глаза все шире и шире, пока, казалось, не превратилась в одни глаза. Она глядела снизу вверх на лицо сиятельной дамы безмятежно, словно извлекая из этого большое удовольствие. Она не призвала на помощь своей наглости лорнет, но он ей и не был нужен. Еле заметная язвительная улыбка играла в уголках ее рта, и ноздри чуть раздулись, точно в предвкушении победы. И она восторжествовала. У графини Де Курси, несмотря на ее тридцать веков, и на замок Де Курси, и на то, что лорд Де Курси был великим конюшим и начальником над всеми пони принца Уэльского, не было ни малейшего шанса. Сначала задрожало оправленное в золото стеклышко в руке графини, затем задрожала рука, затем стеклышко упало, голова графини вздернулась, и ноги графини унесли ее на лужайку. Однако она успела услышать голос синьоры, которая спрашивала:

- Кто такая эта женщина, мистер Слоуп?

- Это леди Де Курси.

- О? А-а! Я могла бы догадаться. Ха-ха-ха! Что за комедия!

Да, это была отличная комедия для тех, кто был достаточно наблюдателен, чтобы ее заметить, и достаточно умен, чтобы оценить.

Впрочем, леди Де Курси вскоре обрела на лужайке родственную душу. Она встретила там миссис Прауди, миссис же Прауди была не только женой епископа, но и кузиной графа, и леди Де Курси сочла ее наиболее подходящим для себя обществом среди этого сборища.

- Дорогая леди Де Курси, я в восторге, - сказала она. - Я не надеялась увидеть вас здесь. Такая даль! И такая толпа!

- И такие дороги, миссис Прауди! Право, я удивляюсь, как тут можно куда-нибудь ездить. Но, наверное, тут и не ездят.

- Право, не знаю. Но, вероятно, так. Торны не ездят – это я знаю, - сказала миссис Прауди. - Мисс Торн очень милая особа, не правда ли?

- О, прелестная, и такая странная! Я знаю ее уже лет двадцать. Я к ней чрезвычайно расположена,  к моей

милой мисс Торн. Она такая чудачка. При виде ее мне всегда вспоминаются эскимосы и индейцы. Правда, ее платье восхитительно?

- Восхитительно! - повторила миссис Прауди. - Но не красится ли она? Вы когда-нибудь видели подобный цвет лица?

- О, конечно! - сказала леди Де Курси. - То есть я не сомневаюсь, что она... Но скажите, миссис Прауди, кто эта женщина на кушетке в гостиной? Вот сюда, и вы ее увидите. - И графиня отвела миссис Прауди к месту, откуда она ясно увидела столь памятные ей лицо и фигуру синьоры.

Однако если она увидела синьору, то и синьора ее увидела.

- Поглядите, поглядите! - сказала она мистеру Слоупу, который по-прежнему стоял рядом с ней. - Высшая духовная и светская власть графства… Ставлю мой браслет, мистер Слоуп, против вашей следующей проповеди, что они встали там для того, чтобы растерзать меня в клочки. Ну, ринуться в сечу я не могу, но сумею защититься, если враги приблизятся ко мне.

Однако враги были научены горьким опытом. Войдя в соприкосновение с синьорой Нерони, они ничего не добились бы, а на лужайке вдали от нее они могли поносить ее сколько душе угодно.

- Это та ужасная итальянка, леди Де Курси; вы, наверное, о ней слышали.

- Какая итальянка? - осведомилась ее сиятельство, предвкушая что-то пикантное. - Я ничего не слышала ни о каких итальянках в наших местах. И она не похожа на итальянку.

- Нет, вы, наверное, о ней слышали, - сказала миссис Прауди. - И она не совсем итальянка. Она дочь доктора Стэнхоупа, пребендария, и называет себя синьорой Нерони.

- А-а-а! - воскликнула графиня.

- Ну, конечно, вы о ней слышали. О ее муже мне ничего не известно. Правда, говорят, что есть какой-то Нерони. И, кажется, она действительно вышла за кого-то замуж в Италии, но кто он и что он, я не имею ни малейшего понятия.

- О-о-о! - сказала графиня, многозначительно кивая головой по мере того, как новое «о» срывалось с ее уст. - Теперь я вспомнила. Про нее как-то рассказывал Джордж. Джордж все о ней знает. Джордж слышал о ней в Риме.

- Во всяком случае, она ужасна, - сказала миссис Прауди.

- Невыносима, - сказала графиня.

Тут беседа между этими родственными душами была прервана появлением мистера Торна, который должен был вести графиню в шатер. Собственно говоря, он должен был сделать это еще десять минут назад, но замешкался в гостиной около синьоры. Она сумела задержать его, подманить к кушетке и усадить в кресло поблизости от своего прекрасного плеча. Рыбка клюнула, проглотила крючок, была поймана и брошена в корзину. За эти десять минут он выслушал всю историю синьоры в том освещении, которое она сочла нужным ей придать. Он из ее собственных уст узнал те таинственные подробности, на которые высокородный Джон только намекнул. Он узнал, что эта красавица не так грешна перед другими, как другие перед ней. Она призналась ему, что была слабой, доверчивой, равнодушной к мнению света и что поэтому ее терзали, обманывали, чернили. Она рассказала ему про свою искалеченную ногу, про свою погубленную в самом расцвете юность, про свою красоту, утратившую всякое очарование, про свою разбитую жизнь и погибшие надежды, и по ее щекам скатились две слезинки. Она рассказала ему обо всем этом и воззвала к его сочувствию.

Мог ли добродушный, любезный англосаксонский сквайр не посочувствовать ей? Мистер Торн обещал сочувствовать, обещал приехать к ней, увидеть последнюю из Неронов, дослушать повесть о слезных римских днях, о веселых и невинных, но опасных часах, которые так быстро пронеслись на берегах Комо, обещал стать наперсником горестей синьоры.

Вряд ли нужно говорить, что он тут же отказался от своего намерения предостеречь сестру против их опасной гостьи. Он ошибся, как никогда еще не ошибался. Он всегда считал высокородного Джорджа грубой скотиной, а теперь окончательно в этом убедился. Вот такие мужчины, как высокородный Джордж, и губят репутацию таких женщин, как Маделина Нерони. Он посетит ее. Он не сомневался в верности своего суждения. И если она окажется такой, какой он ее считает, - оклеветанной, благородной, чистосердечной женщиной, то он убедит Монику пригласить ее в Уллаторн.

- Нет, - сказала она, когда он по ее настоянию встал, чтобы уйти, но объявил, что сам будет ухаживать за ней во время завтрака. - Нет, нет, друг мой! Я накладываю на это решительнейшее вето! В вашем доме, на глазах у такого общества? Неужели вы хотите, чтобы каждая женщина здесь возненавидела меня, а каждый мужчина меня лорнировал? Я просто приказываю вам больше ко мне сегодня не подходить. Приезжайте ко мне домой. Только дома я могу разговаривать, только дома я могу жить и радоваться. А выезжаю я, увы, очень редко. Приезжайте ко мне домой, мистер Торн, и тогда я не попрошу вас оставить меня.

Насколько нам известно, молодые люди лет двадцати пяти считают тех, кто старше их, ну, скажем, вдвое, сухарями и истуканами, то есть сухарями и истуканами, когда дело касается женской красоты. Это величайшая ошибка. И женщины обычно в нее не впадают; однако в этом вопросе мужчины одного возраста абсолютно не осведомлены о натуре мужчин иных возрастов. Никакой жизненный опыт, никакое изучение истории, никакая наблюдательность не помогают познать истину. Мужчины в пятьдесят лет обычно не танцуют мазурку, будучи толсты и одышливы, и, опасаясь ревматизма, не сидят часами на речном берегу у ног своей владычицы. Но для истинной любви, любви с первого взгляда, любви-обожания, любви, которая лишает человека сна, которая «способна ослепить орла», любви, которая «ловит даже шорох, невнятный настороженному вору», любви, которая, «затмив отвагой Геркулеса, плод Гесперид всегда искать готова», - для такой любви лучший возраст, мы убеждены, приходится на срок между сорока пятью и семьюдесятью годами, а до той поры мужчины обычно занимаются лишь флиртом.

В описываемый момент мистер Торн в возрасте пятьдесят лет с первого взгляда по уши влюбился в синьору Маделину Визи Нерони nata Стэнхоуп.

Тем не менее, он достаточно владел собой, чтобы предложить руку леди Де Курси с надлежащей учтивостью, и графиня милостиво позволила отвести себя в шатер.

Теперь гости принялись есть и пить всерьез.

***

Гости мисс Торн начали разъезжаться, а те, кто еще оставался, веселились уже без прежнего пыла. Темнело, и дамы в утренних туалетах не хотели показываться при свечах, не переодевшись. Кое-кто из молодых джентльменов начал говорить так громко, что осторожные маменьки сочли за благо отбыть своевременно, а более благоразумные представители мужского пола, воздержавшиеся от неумеренных возлияний, почувствовали, что делать им тут, собственно, больше нечего.

Званые завтраки, как правило, бывают неудачны. Гости не знают толком, когда следует уехать. Пикники на островах, в горах или в лесах еще допустимы. У горы нет хозяина, который считает себя обязанным удерживать вас, хотя в душе жаждет, чтобы вы поскорей убрались. Но званые завтраки в доме или саду – вещь малоприятная. Приходится есть и пить в неположенное время. Приходится попусту тратить полезный день, а потом томиться, не зная, чем занять бесполезный вечер. Домой возвращаешься усталым, но так рано, что лечь спать еще нельзя. На карты в наши благонравные времена наложен запрет, и о партии в вист нечего и думать.

Гости мисс Торн начинали чувствовать все это. Некоторые молодые люди приехали в надежде, что вечером будут устроены танцы, и не желали уезжать, пока надежда эта не угаснет совсем. Другие гости, боясь засидеться, распорядились, чтобы кареты приехали за ними пораньше, и теперь, жалея слуг и лошадей, старались скорее откланяться. Графиня и ее благородные птенцы отбыли среди первых – высокородному Джорджу не мешало бы уехать даже раньше. Ее сиятельство пребывала в большой досаде и волнении. Ах, эти ужасные дороги ее убьют, если темнота застигнет их еще в пути. Но ведь кучер уверяет, что фонари в полном порядке. О, никакие фонари не выдержат тряски по ухабам восточного Барсетшира! (Поместье Де Курси находилось на западе графства.)

Пер. И. Гуровой 

Фото - Галины Бусаровой