Высоким слогом. Федерико Гарсиа Лорка


Алмаз

Острая звезда-алмаз,

глубину небес пронзая,

вылетела птицей света

из неволи мирозданья.

Из огромного гнезда,

где она томилась пленной,

устремляется, не зная,

что прикована к вселенной.

 

Охотники неземные

охотятся на планеты –

на лебедей серебристых

в водах молчанья и света.

 

Вслух малыши-топольки

читают букварь, а ветхий

тополь-учитель качает

в лад им иссохшею веткой.

Теперь на горе далекой,

наверно, играют в кости

покойники: им так скучно

весь век лежать на погосте!

 

Лягушка, пой свою песню!

Сверчок, вылезай из щели!

Пусть в тишине зазвучат

тонкие ваши свирели!

 

Я возвращаюсь домой.

Во мне трепещут со стоном

голубки – мои тревоги.

А на краю небосклона

спускается день-бадья

в колодезь ночей бездонный!

Пер. В. Парнаха

 

Есть души, где скрыты…

Есть души, где скрыты

увядшие зори,

и синие звезды,

и времени листья;

есть души, где прячутся

древние тени,

гул прошлых страданий

и сновидений.

 

Есть души другие:

в них призраки страсти

живут. И червивы

плоды. И в ненастье

там слышится эхо

сожженного крика,

который пролился,

как темные струи,

не помня о стонах

и поцелуях.

 

Души моей зрелость

давно уже знает,

что смутная тайна

мой дух разрушает.

И юности камни,

изъедены снами,

на дно размышления

падают сами.

«Далек ты от бога», -

твердит каждый камень.

Пер. М. Кудинова

 

Перепутье

Как больно, что не найду

свой стих в неведомых далях

страсти, и, на беду,

мой мозг чернилами залит!

 

Как жалко, что не храню

рубашки счастливца: кожи

дубленой, что на броню,

отлитую солнцем, похожа.

 

(Перед моими глазами

буквы порхают роями.)

 

О, худшая из болей –

поэзии боль вековая,

болотная боль, и в ней

не льется вода живая!

 

Как больно, когда из ключа

песен хочешь напиться!

О, боль слепого ручья

и мельницы без пшеницы!

 

Как больно, не испытав

боли, пройти в покое

средь пожелтелых трав

затерянною тропою!

 

Но горше всего одна

боль веселья и грезы –

острозубая борона,

рыхлящая почву под слезы!

 

(Луна проплывает вдоль

горы бумаг средь тумана.)

О, истины вечная боль!

О, вечная боль обмана!

Пер. И. Тыняновой

 

Баллада морской воды

Море смеется

у края лагуны.

Пенные зубы,

лазурные губы…

 

- Девушка с бронзовой грудью,

что ты глядишь с тоскою?

 

- Торгую водой, сеньор мой,

водой морскою.

 

- Юноша с темной кровью,

что в ней шумит не смолкая?

 

- Это вода, сеньор мой,

вода морская.

 

- Мать, отчего твои слезы

льются соленой рекою?

 

- Плачу водой, сеньор мой,

водой морскою.

 

- Сердце, скажи мне, сердце, -

откуда горечь такая?

 

- Слишком горька, сеньор мой,

вода морская…

 

А море смеется

у края лагуны.

Пенные зубы,

лазурные губы.

Пер. А. Гелескула

 

Memento

Когда умру,

схороните меня с гитарой

в речном песке.

 

Когда умру...

В апельсиновой роще старой,

в любом цветке.

 

Когда умру,

буду флюгером я на крыше,

на ветру.

 

Тише...

когда умру!

Пер. И. Тыняновой

 

Карусель

Праздничный день мчится

на колесах веселья,

вперед и назад вертится

на карусели.

 

Синяя пасха.

Белый сочельник.

 

Будние дни меняют

кожу, как змеи,

но праздники не поспевают,

не умеют.

 

Праздники ведь, признаться,

очень стары,

любят в шелка одеваться

и в муары.

 

Синяя пасха.

Белый сочельник.

 

Мы карусель привяжем

меж звезд хрустальных,

это тюльпан, скажем,

из стран дальних.

 

Пятнистые наши лошадки

на пантер похожи.

Как апельсины сладки –

луна в желтой коже!

 

Завидуешь, Марко Поло?

На лошадках дети

умчатся в земли, которых

не знают на свете.

 

Синяя пасха.

Белый сочельник.

Пер. И. Тыняновой

 

***

Август.

Персики и цукаты,

и в медовой росе покос.

Входит солнце в янтарь заката,

словно косточка в абрикос.

 

И смеется тайком початок

смехом желтым, как летний зной.

 

Снова август.

И детям сладок

смуглый хлеб со спелой луной.

Пер. А. Гелескула

 

Пейзаж

Вечер оделся в холод,

чтобы с пути не сбиться.

 

Дети с лучами света

к окнам пришли проститься

и смотрят, как желтая ветка

становится спящей птицей.

 

А день уже лег и стихнул,

и что-то ему не спится.

Вишневый румянец вспыхнул

на черепице.

Пер. А. Гелескула

 

Глупая песня

Мама,

пусть я серебряным мальчиком стану.

 

Замерзнешь.

Сыночек, таким холодней.

 

Мама,

пусть водяным я мальчиком стану.

 

Замерзнешь.

Сыночек, таким холодней.

 

Мама,

вышей меня на подушке своей.

 

Сейчас.

Это будет намного теплей.

Пер. Ю. Мориц

 

Песня всадника

Под луною черной

запевают шпоры

на дороге горной...

 

(Вороной храпящий,

где сойдет твой всадник, непробудно спящий?)

 

...Словно плач заводят.

Молодой разбойник

уронил поводья.

 

(Вороной мой ладный,

о как горько пахнет лепесток булатный!)

 

Под луною черной

заплывает кровью

профиль гор точеный.

 

(Вороной храпящий,

где сойдет твой всадник, непробудно спящий?)

 

На тропе отвесной

ночь вонзила звезды

в черный круп небесный.

 

(Вороной мой ладный,

о как горько пахнет лепесток булатный!)

 

Под луною черной

смертный крик протяжный,

рог костра крученый...

 

(Вороной храпящий,

где сойдет твой всадник, непробудно спящий?)

Пер. А. Гелескула

 

Песня всадника

Кордова.

Одна на свете.

 

Конь мой пегий, месяц низкий,

за седлом лежат оливки.

Хоть известен путь, а все же

не добраться мне до Кордовы.

Над равниной, вместе с ветром, -

конь мой пегий, месяц красный.

И глядит мне прямо в очи

смерть с высоких башен Кордовы.

 

Ай, далекая дорога!

Мчится конь, не зная страха.

Я со смертью встречусь прежде,

чем увижу башни Кордовы!

 

Кордова.

Одна на свете.

Пер. Я. Серпина 

 

***

Деревце, деревцо

к засухе зацвело.

 

Девушка к роще масличной

шла вечереюшим полем,

и обнимал ее ветер,

ветреный друг колоколен.

 

На андалузских лошадках

ехало четверо конных,

пыль оседала на куртках,

на голубых и зеленых.

 

«Едем, красавица, в Кордову!»

Девушка им ни слова.

 

Три молодых матадора

с горного шли перевала,

шелк отливал апельсином,

сталь серебром отливала.

«Едем, красотка, в Севилью!»

Девушка им ни слова.

 

Когда опустился вечер,

лиловою мглой омытый,

юноша вынес из сада

розы и лунные мирты.

«Радость, идем в Гранаду!»

И снова в ответ ни слова.

 

Осталась девушка в поле

срывать оливки в тумане,

и ветер серые руки

сомкнул на девичьем стане.

 

Деревце, деревцо

к засухе зацвело.

Пер. А. Гелескула

 

***

Проходили люди

дорогой осенней.

 

Уходили люди

в зелень, в зелень.

Петухов несли,

гитары – для веселья,

проходили царством,

где царило семя.

Река струила песню,

фонтан пел у дороги.

Сердце,

вздрогни!

 

Уходили люди

в зелень, в зелень.

И шла за ними осень

в желтых звездах.

С птицами понурыми,

с круговыми волнами,

шла, на грудь крахмальную

свесив голову.

Сердце,

смолкни, успокойся!

 

Проходили люди,

и шла за ними осень.

Пер. М. Самаева

 

Немой мальчик

Мальчик искал свой голос,

спрятанный принцем-кузнечиком.

Мальчик искал свой голос

в росных цветочных венчиках.

 

- Сделал бы я из голоса

колечко необычайное,

мог бы я в это колечко

спрятать свое молчание.

 

Мальчик искал свой голос

в росных цветочных венчиках,

а голос звенел вдалеке,

одевшись зеленым кузнечиком.

Пер. М. Самаева

 

Прощанье

Если умру я –

не закрывайте балкона.

 

Дети едят апельсины

(Я это вижу с балкона.)

 

Жнецы сжинают пшеницу

(Я это слышу с балкона.)

 

Если умру я –

не закрывайте балкона.

Пер. А. Гелескула

 

Песенка первого желания

На зеленом рассвете

быть сплошным сердцем.

Сердцем.

 

А на спелом закате –

соловьем певчим.

Певчим.

 

(Душа,

золотись померанцем.

Душа,

любовью отсвечивай.)

 

На цветущем рассвете

быть собой, а не встречным.

Сердцем.

 

На опавшем закате

голосом с ветки.

Певчим.

 

Душа,

золотись померанцем.

Душа,

любовью отсвечивай.

Пер. Ю. Петрова

 

Прелюдия

И тополя уходят,

но след их озерный светел.

 

И тополя уходят,

но нам оставляют ветер.

 

И ветер умолкнет ночью,

обряженный черным крепом.

 

Но ветер оставит эхо,

плывущее вниз по рекам.

 

А мир светляков нахлынет –

и прошлое в нем потонет.

 

И крохотное сердечко

раскроется на ладони.

Пер. А. Гелескула

 

Это – пролог

В этой книге всю душу

я хотел бы оставить.

Эта книга со мною

на пейзажи смотрела

и святые часы прожила.

 

Как больно за книги!

Нам дают они в руки

и розы, и звезды,

и медленно сами уходят.

 

Как томительно видеть

те страданья и муки,

которыми сердце

свой алтарь украшает!

 

Видеть призраки жизней,

что проходят – и тают,

обнаженное сердце

на бескрылом Пегасе;

 

видеть жизнь, видеть смерть,

видеть синтез вселенной:

встречаясь в пространстве,

сливаются вместе они.

 

Стихотворная книга –

это мертвая осень;

стихи – это черные листья

на белой земле,

 

а читающий голос –

дуновение ветра:

он стихи погружает

в грудь людей, как в пространство.

 

Поэт – это дерево

с плодами печали:

оно плачет над тем, что любит,

а листья увяли.

 

Поэт – это медиум

природы и жизни, -

их величие он раскрывает

при помощи слов.

 

Поэт понимает

все, что непонятно,

и ненависть противоречий

называет он дружбой.

 

Он знает: все тропы

равно невозможны,

и поэтому ночью по ним

он спокойно идет.

 

По книгам стихов,

среди роз кровавых,

печально проходят

извечные караваны;

 

они родили поэта,

и он вечерами плачет,

окруженный созданьями

собственных вымыслов.

 

Поэзия – горечь,

мед небесный, - он брызжет

из невидимых ульев,

где трудятся души.

 

Она – невозможность,

что внезапно возможна.

Это арфа, но струны –

пламена и сердца.

 

Она – жизнь, по которой

мы проходим с тоскою,

надеясь, что кормчий

без руля проведет наш корабль.

 

Стихотворные книги –

это звезды, что в строгой

тишине проплывают

по стране пустоты

и пишут на небе

серебром свои строки.

 

О глубокое горе –

и навек, без исхода!

О страдальческий голос

поющих поэтов!

 

Я хотел бы оставить

в этой книге всю душу…

Пер. О. Савича

 

Сонет

Я боюсь потерять это светлое чудо,

что в глазах твоих влажных застыло в молчанье,

я боюсь этой ночи, в которой не буду

прикасаться лицом к твоей розе дыханья.

 

Я боюсь, что ветвей моих мертвая груда

устилать этот берег таинственный станет;

я носить не хочу за собою повсюду

те плоды, где укроются черви страданья.

 

Если клад мой заветный взяла ты с собою,

если ты моя боль, что пощады не просит,

если даже совсем ничего я не стою, -

 

пусть последний мой колос утрата не скосит

и пусть будет поток твой усыпан листвою,

что роняет моя уходящая осень.

Пер. М. Кудинова

 

Прощанье

Прощаюсь

у края дороги.

 

Угадывая родное,

спешил я на плач далекий –

а плакали надо мною.

 

Прощаюсь

у края дороги.

 

Иною, нездешней дорогой

уйду с перепутья

будить невеселую память

о черной минуте.

Не стану я влажною дрожью

звезды на восходе.

 

Вернулся я в белую рощу

беззвучных мелодий.

Пер. А. Гелескула 

Фото - Галины Бусаровой