Эрнст Гофман (1776-1822). Неутомимый искатель высшей правды в искусстве


Не похож на доброго сказочника нервный, издёрганный, саркастический, исполненный мистического ужаса перед непостижимостью мироздания и отвращения к обывательской пошлости Эрнст Теодор Амадей Гофман, умевший до экстаза восторгаться прекрасным, сочувствовать гонимым и непонятым и яростно ненавидеть самодовольных хозяев жизни, веривший в волшебство и магию и с редкой проницательностью видевший всю подноготную земных дел. Он и сам мучительно ощущал свою раздвоенность, в нём жили две души, два разных человека, поэтому тема двойника проходит сквозь всё творчество Гофмана. Бо́льшую часть взрослой жизни, за малыми просветами, когда существование его обретало цельность, Гофман жил в двух образах: исполнительного судейского чиновника, достигшего довольно высоких постов (он до скрежета зубовного ненавидел суд и судопроизводство), и необузданного романтика, чьи поэтические видения воплощались в литературе и музыке, а сарказм – в графике. Он поклонялся Моцарту, к имени, данном ему при крещении, он прибавил нежное имя своего кумира и стал Эрнст Теодор Амадей. Вдохновляемый творцом «Волшебной флейты», он и сам писал светлую, гармоничную музыку, озарённую причудливо-нежной фантазией. Но в графике он – сам дьявол, его карикатуры на окружающих мещан без промаха разили цель, не щадя никого, от убийственной насмешки не защищали ни важный чин, ни большая звезда на груди. Порой ему приходилось горько расплачиваться за эти злые шаржи. В рисунках Гофмана не было ничего от той мечтательной души, что напела оперу о речной деве Ундине.

В своих романах, новеллах, сказках Гофман сочетал оба начала: волшебное соседствовало с шаржем, нежные видения исчезали в раскатах сатанинского хохота. Нет, Гофмана никак не назовёшь добряком. Его перо с изящной лёгкостью набрасывало эльфические образы детей и тут же, почти слышимо заскрипев, вычерчивало портрет филистера, судейского крючка, чиновника со сморщенной душой, блюдолиза-придворного и самого́ властелина – надутого болвана. И вновь без малейших усилий он уносится в мир причудливой фантазии, таинственных и страшных видений.

Он работал по ночам и нередко, напуганный собственными вымыслами, будил жену и просил посидеть рядом, пока он пишет.

Как естественно и просто под пером Гофмана волшебство вливалось в быт. Почтенная канонисса фон Розеншен, блюстительница приюта для благородных девиц, оказывается феей цветов Розабельверде из Джинистана в сказке «Крошка Цахес, по прозванию Циннобер». А как идиллически начинается прелестная сказка «Щелкунчик и Мышиный Король»: рождество в нарядном, богатом доме, ёлка, подарки, возбуждённые счастливые дети, довольные своей щедростью родители, чудесные ёлочные игрушки, сладкие марципаны. И до чего же просто рождественский праздник в почтенном немецком семействе оборачивается невероятной чертовщиной. Гофман верил, что все люди, вещи и явления имеют два лица: одно дневное, обращённое к повседневности, другое ночное, страшное, скрывающее мрачную тайну; сдёрни покров с обывательского благообразия – и обнаружатся сатанинские страсти, фантасмагория, бред. Гофман боялся этого таинственного мира и вместе с тем презирал людей, не способных услышать потусторонние голоса, поверить в чудо, волшебство. В семье советника медицины Штальбаума он выделил маленькую Мари, потому что в ней нет ни туповатого практицизма её брата Фрица, ни здравомыслия глубоко буржуазных родителей; поэзия коснулась маленького существа своим крылом, и потому из всей семьи лишь она допущена в страшную и пленительную сказку, которая разыгрывается под мирными сводами бюргерского дома.

Ей дано проглянуть скрытую суть окружающих, узнать, что старший советник суда, часовщик-любитель, изобретатель игрушек, крёстный Дроссельмейер, - могущественный волшебник и маг, а деревянный Щелкунчик – его заколдованный племянник, что игрушки живут по ночам весьма бурной жизнью, а под полом обитает семиголовый Мышиный Король. Гофман так поверил маленькой Мари, что в конце сказки подарил ей волшебное царство, где «всюду увидишь сверкающие цукатные рощи, прозрачные марципановые замки, - словом, всякие чудеса и диковинки». Но он далеко не всегда так щедр к своим героям. И нередко, проведя их сквозь чудесные приключения, награждает всего-навсего житейским благополучием, вполне устраивающим даже тех, кто позволил на миг увлечь себя волшебному порыву. Гофман не заблуждался насчёт душевных богатств своих здравомыслящих соотечественников. Отсюда ироничность многих его концовок.

«Щелкунчик» несомненно самая добрая сказка Гофмана. Но почему писатель, особенно же писатель с судьбой Гофмана, должен быть добрым? Гофман жил в бурное и трудное время, хотя иные бури века умудрился пропустить мимо себя. Так, юношей он «не заметил» Французской революции да и о Наполеоне узнал толком лишь потому, что нашествие французских войск сорвало его контракт с Лейпцигским оперным театром. Он жил «внутри себя», а не во внешнем мире. Куда сильнее общественных бурь, терзавших Европу, были для него личные потрясения: в раннем детстве смерть отца, оставившего его на руках у беспомощной, болезненной и равнодушной матери, затем смерть матери и докучное опекунство дяди, невыносимого педанта, с приходом юности – мучительная, безнадёжная любовь в замужней женщине Коре Гат и другая влюблённость в нежное поэтичное существо, «проданное» родителями богатому вульгарному купцу. На любовные неудачи ложилось вечное безденежье, невозможность проявить себя ни в одной из трёх ипостасей своего гения – писатель, художник, композитор, - в который верил лишь он один. Наконец, когда жизнь немного наладилась – он женился по любви, получил хорошее место в Познани, - шарж на всесильного генерала разом сломал это хрупкое благополучие, карикатуриста сослали в богом забытый Плоцк.

И не раз в дальнейшем язвительный карандаш и острое, насмешливое перо будут причинять Гофману немало бед. Самые же гибельные поступки он совершил на исходе жизни, смело восстав против насилий, чинимых властями над совестью судей, а в сказке «Магистр блох» высмеяв председателя комиссии по расследованию политических преступлений. В этом крайнем индивидуалисте, аполитичном, чуждом общественным страстям своего времени, обнаружилось неожиданное социальное чувство. Ему грозила страшная расправа, н неизлечимая болезнь опередила человеческую кару. По злой иронии судьбы к этому времени Гофман, изведавший жестокую нужду, холод всеобщего непризнания, потерю единственной дочери, стал знаменит и почти богат. Но он уже ничего не хотел, кроме клочка зелёного поля, кусочка синего неба и глотка свежего воздуха. И в этом ему было отказано. Парализованный, прикованный к кровати, он скончался сорока семи лет от роду.

Гофману не за что было любить людей, но он умел любить Человека. Никто не мог сравниться с ним в дружбе. Для современников этот странный, изломанный человек так и остался загадкой.

Читали его много, но вряд ли понимали глубоко. Не больше повезло Гофману после смерти: вершители литературных судеб сочли его причудливую прозу просто развлекательным чтивом. И много воды утекло, пока этот «неутомимый искатель высшей правды в искусстве» был оценён по заслугам… 

Юрий Нагибин 

Фото - Галины Бусаровой